Антология экспедиционного очерка



Саянский дневник. Часть 1 Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский

Источник: Притвиц Наталия Алексеевна. Саянский дневник. Издательство «Физкультура и спорт», Москва, 1959 г.


От издательства

На двадцать тысяч километров протянулся Советский Союз с запада на восток и более чем на пять тысяч – с севера на юг.

Мало человеческой жизни, чтобы познакомиться со всеми уголками Советского Союза, послушать шуршание горячего песка в барханах Средней Азии, насладиться захватывающими вспышками северного сияния, искупаться в живописных лесных озерах Средней России, пройти с караваном оленей нехожеными таежными тропами, промчаться на плоту по бурной горной реке, подняться на вершины гор, спуститься в таинственные подземелья пещер.

Знакомство с отдельными наиболее интересными местами нашей Родины доступно каждому. Для этого нужно надеть на плечи рюкзак, выйти из дому... и мир, полный очарования и незабываемых впечатлений, примет вас в свои объятия.

Тысячи людей совершают такие увлекательные путешествия, о некоторых из них расскажут книги библиотечки «По родным просторам».

В 1958 г. издательство «Физкультура и спорт» выпускает в свет пять книг этой серии:

1.  Н. Притвиц. «Саянский дневник».

2.  В. Гуков. «В краю нетронутых сокровищ».

3.  С. Елаховский и А. Седов. «Глухой неведомой тайгою».

4.  Д. Трифонов. «В стране чудес».

5.  А. Предыбайло. «По знойной Средней Азии».

Авторы книг – туристы, люди, прошедшие с рюкзаком за плечами не одну тысячу километров, побывавшие в различных районах Союза.

Тот, кто прочтет эти книги, узнает много нового и интересного о природе и людях нашей страны, вместе с героями разделит трудности и радости походной жизни, познакомится с техникой различных видов туризма, оценит крепкую туристскую дружбу.

Ваши отзывы и пожелания просим направлять в адрес издательства: Москва, К-104, М. Гнездниковский пер., 3. Издательство «Физкультура и спорт».

Приобретать книги библиотечки «По родным просторам» можно по мере их выхода в магазинах Книготорга или выписывать наложенным платежом через отдел «Книга – почтой» (Москва, ул. Кирова, 6, магазин № 120 Москниготорга).

 

Кто мы такие

(Вместо предисловия)

По установившейся традиции описаниям путешествий всегда предшествует предисловие. Пишется оно обычно крупным ученым и повествует о научном значении путешествия, о заслугах совершивших его людей.

Но наше путешествие – не научная экспедиция, а просто туристский поход, и поэтому рассказать, кто мы такие и как попали в далекую горную страну, придется нам самим.

Мы – это восемь студентов Московского инженерно-строительного института, вернее семь студентов и одна аспирантка. Все мы уже давно «заболели» туризмом, причем в тяжелой и хронической форме, и каждые каникулы, зимой и летом, отправлялись в дальние походы.

В то памятное лето 1955 года мы собирались дальше чем когда бы то ни было – в Саяны, обширный горный край, лежащий между Алтаем и озером Байкал. Инициатором похода был Сашка – бывалый турист с несомненными задатками командира.

Он уже побывал однажды в Саянах и много о них рассказывал, – а Сашка умел рассказывать!

Очень скоро мы все загорелись идеей путешествия по Саянам. Несколько месяцев мы деятельно готовились к походу: читали книги, изучали карты, добывали снаряжение. Немало хлопот было и с утверждением похода. Маршрутная комиссия считала, что начинать поход в августе слишком поздно. Нам самим не очень-то нравилось это обстоятельство: ведь зима рано приходит в горы, но выбирать не приходилось. Мы были связаны сроками производственной практики.

И вот настал день, когда Сашка торжественно показал нам новенькую маршрутную книжку. Отныне мы назывались группой № 8.

Официально наш поход именовался «туристским походом третьей (высшей) категории трудности по горнотаежной местности». Но и по назначению и по характеру он больше походил на экспедицию, во всяком случае, нам очень хотелось, чтобы походил.

Маршрут его пролегал по ненаселенной местности среди диких гор и тайги. Заветной целью похода было покорение вершины Центральных Саян – пика Грандиозного, на который не ступала еще нога человека. И мы хотели первыми взойти на Грандиозный.

Сашка, наш инструктор и предводитель, был безгранично уверен в своих силах и в благополучном исходе всех своих начинаний. Только этому можно приписать ту его дерзость, что среди восьми членов группы было трое девчат – неслыханно большая цифра! Ведь обычно в подобных походах бывает одна девушка, иногда две, а чаще ни одной.

Правда, две из них – Мика и Таня – носили на ковбойках значки «Альпинист СССР» и соперничали друг с другом в решительности и упорстве. Третья, именовавшаяся летописцем, отличалась тем, что не желала уступать мужчинам абсолютно ни в чем. Когда кто-нибудь из ребят не мог справиться с костром или с сучковатым поленом, она заявляла: «Если ты не можешь, я сама». После этого всякий уважающий себя парень готов был сделать даже невозможное, лишь бы не быть вконец опозоренным.

Член комитета комсомола института Леха и в походе остался на руководящей работе – он был у нас завхозом. Владик любил рассуждать и охотиться – занятия, кончавшиеся чаще всего одинаково безрезультатно. Алик всем разговорам предпочитал дело, в суждениях был резок и непримирим. Характер он имел под стать своей внешности – немного угловатый, но прямой. Петя принадлежал к людям, которые, как говорится, мухи не обидят. Он, правда, мог вспылить, но быстро отходил, и глаза его за стеклами очков становились виноватыми и печальными.

Несмотря на разницу в характерах, все вместе мы составляли единое целое – группу и прошли в таком составе долгих 47 дней и 500 километров похода по горам и тайге.

О том, что мы увидели на своем пути, мне и хочется рассказать.

 

В Тофаларии 

Наверное, каждый мечтал попасть когда-нибудь в далекую, заповедную страну, где выше облаков вздымаются горные кручи, стеной стоит непроходимый лес, а с утесов срываются холодные водопады и под ними, дрожа, переливаются радуги, – в страну суровую и прекрасную.

Такими остались в нашей памяти Саяны.

Наш маршрут начинался в Верхней Гутаре, селении на юге Иркутской области, в том краю, где живут тофалары, или тофы (ранее их называли карагасами) – едва ли не самая малочисленная народность на земном шаре.

Издавна кочевали тофы, охотники и оленеводы, по Восточным Саянам. Тяжела и полна лишений была кочевая жизнь; неграмотного охотника легко обманывали и опаивали алчные скупщики ценных мехов. Вымирающим племенем называли тогда тофаларов.

Мы должны были добраться из Нижнеудинска в Верхнюю Гутару самым коротким и удобным путем – по воздуху.

Перед самым отлетом появилась милая девушка в белом халате и предложила нашему вниманию бумажные пакетики определенного назначения, которое понятно каждому, кто страдал когда-нибудь морской болезнью. Но даже это не испортило нашего радужного настроения.

Утренний туман уже рассеялся, блестели плоскости самолетов, рюкзаки лежали на траве, а не на спине... Поистине, жизнь была прекрасна и удивительна.

Раздалась команда: Давай! Есть! – и наш маленький самолетик, тарахтя и пригибая ветром траву, вырулил на взлет. Последний толчок – и мы в воздухе. Под плоскостями поплыли прихотливые изгибы Уды, самолетики на аэродроме, как по линейке расчерченные кварталы Нижнеудинска, Восточно-Сибирская дорога с игрушечными паровозиками – поплыли и ушли назад.

Под нами была тайга – не очень густая, но совсем безлюдная. Пологие склоны, блестящие в низинах болота, узенькие ниточки рек. Вдали показалась снеговая вершина, очевидно довольно крутая, – под ней в снежной впадине лежала глубокая тень. Вправо и влево от нее простирались синие дали – Саяны.

Бумажные мешочки, выданные заботливой сестрой, пригодились нам для изготовления голубей! Потихоньку от пилота мы отодвинули боковое стекло. В кабину ворвался треск мотора и свежий ветер. Несмотря на то, что сбоку немилосердно пекло солнце, пришлось надеть штормовки.

Не успели мы насладиться тряской, небольшими воздушными ухабами и выбоинами, как самолет вдруг лег на крыло и плавно пошел вниз, как на лыжах с горы. Мы бросались от окна к окну, чтобы успеть увидеть и вставшую дыбом землю, и необъятное небо над горами.

Итак, мы в Гутаре. Узкая долина, кругом вздымаются лесистые хребты, по камням бежит неширокая река. Примерно в километре от посадочной площадки виднеются домики селения, а за ними – до самого горизонта – горы.

В селении не оказалось ни председателя, ни парторга – все на покосе. В правлении колхоза «Кызыл Тофа» был только счетовод, который не знал, что с нами делать. Выручил нас молодой круглолицый тофалар Володя Кусаев. Он предложил свой дом, хоть и недостроенный, но вполне хороший – с бревенчатыми стенами, утепленными мхом, с крышей, полом и даже с отверстием в одной из стен сруба, выполняющим одновременно роль парадного подъезда, черного крыльца, а также окон.

Не успели мы разместиться в своем новом жилище, как пожаловали гости: Володя и старший пастух и оленевод колхоза – маленький старичок с плоским лицом, узкими глазками и редкой порослью вместо усов и бороды, с головой, повязанной черной косынкой. Оба они уселись рядом с нами на пол. Разговорились.

Старик убежден в том, что мы не возьмем Грандиозного. «Однако поздно идете, снег будет во (по шею). Пик Грандиозный? Знаю, был. Не влезете. Только пройдете и посмотрите... Вон он где... Нельзя на него влезть. Сначала камень крутой-крутой, потом скала, потом белогорье, потом лед. Не влезете однако. Поглядите, запишите – видели, дальше пойдете. Девки, однако, приставать будут. Даже пустой девка пристает, а с котомкой трудный, однако, путь. По Кану не плавайте, – дурной река, совсем дурной».

Еще старик сказал, что из Гутары недели три назад вышла группа Розальского, которая тоже шла «проверять пик».

После таких «обнадеживающих» разговоров тофалары покинули нас.

Гутара – вовсе не такое глухое селение, как нам это казалось издалека.

Аккуратные деревянные избы, дощатый тротуар на главной улице. Есть начальная школа, почтовое отделение, лесничество, магазин, клуб, детский сад, баня, бывает кино.

В колхозе полторы тысячи оленей. Кроме того, колхозники занимаются охотой. Зимой бьют белку, соболя, попадается рысь, росомаха, кабарга.

К вечеру вернулся парторг колхоза, очень симпатичный человек. Оленей в селении не было, но он обещал завтра же послать за ними в стадо. А пока нам предстояло окончательно пригнать снаряжение, закончить множество необходимых дел.

В первый же вечер Саяны предстали перед нами в полном величии, подарив нас роскошным закатом. Из ущелья, куда уходит река Гутара, поднимались облака и сразу расцвечивались во все оттенки – от бледно-желтого до пурпурного. Поднимаясь выше, они блекли и принимали лиловатые тона, а на смену им приходили новые, как бы светящиеся изнутри, чтобы тоже запылать на несколько минут и померкнуть. Справа над черной зубчатой стеной ущелья висело сине-фиолетовое грозовое облако, освещенное снизу кровавым светом, как от далекого пожарища. А на западе, прямо над Змеиной горой, стояли легкие розоватые облачка, все просвечивающиеся насквозь. И все это ни минуты не оставалось в покое, а бесконечно изменялось, и хотелось, не отрываясь, смотреть на эту волшебную игру красок вечернего неба.

Но потухли последние розовые отблески, почернела набухшая кровью туча, горы затянулись синим туманом.

Мы разожгли костер и уселись кругом. В костре заключена удивительная притягательная сила. Наверное, это чувство досталось нам от наших предков. Можно часами сидеть у огня, и никогда не надоест смотреть на него. Мы просидели у костра, пока он не прогорел до конца. В темноте шумела Гутара, побрякивали звонками пасущиеся олени, из-за гор поднималась луна.

На другой день работа закипела. Разрабатывались самые разнообразные конструкции гетр. У Мики гетры, как она сама заявила, с генерала, но вид имеют весьма подержанный. Сашка намертво пришил свои гетры к ботинку каким-то сверхъестественным швом, Алик изобрел изящную шнуровку на крючках собственного изготовления. У Пети гетры футбольные, а у завхоза – с белыми бантиками, очень напоминающие самурайские.

Если прибавить к этому необычайную пестроту наших накомарников, то можно надеяться, что вид у группы на маршруте будет самый экзотический. Накомарники у нас весьма живописные: голубые, синие в горошек, коричневые в крапинку, у Лехи – белый с черным тюлем. У Владика накомарник особой конструкции, – пришитый к полям шляпы.

С наступлением вечера, как всегда, начинают свое пиршество мошки и комары. Единственное спасение от них – накомарники. Мы уже так привыкли к этому защитному приспособлению, что перестали его замечать. Петя, например, пытался плюнуть через накомарник, я – откусить зубами нитку. Но, и имея накомарники, мы все же ходили искусанные и частично опухшие. То у Лешки заплывет глаз после ночного укуса неизвестного гада, то у Сашки разнесет щеку, то Мика расчешет в кровь ногу. Волдырей же на физиономии, шее и руках считать – не пересчитать. Впрочем, говорят, что это еще цветочки.

На следующий день опять трудились в поте лица. Петя точил топоры и всаживал в ручки шила, Владик мастерил альпенштоки, Танюшка шила бесконечные накомарники и мешочки, Алик пришивал пуговицы к спальным мешкам, Мика расставляла чехол для потолстевшей палатки.

Вероятно, никогда, нигде, ни у одной группы или экспедиции не было такого количества мешков, мешочков, чехлов, футляров, сум, накидок, жестяных банок, пуговиц, петель, тесемочек и завязочек. Например, для каждого лекарства был сшит отдельный мешочек. Говорят, по первоначальному плану намечалось шить для каждой таблетки отдельный мешочек с пуговкой, но затем этот прекрасный проект был отклонен из-за отсутствия в Гутаре нужного количества материи и пуговиц.

В мешках для продовольствия тоже нет недостатка. Их лежит в углу целая гора, на каждом написано, что в нем и сколько (например, так: «гречка – 2 кг»). И все-таки завхоз не может успокоиться и каждый день перекладывает эти мешочки, что-то бормоча себе под нос и делая пометки в толстой тетради с надписью «совершенно секретно». Вероятно, опасается, что кто-нибудь по ночам ест крупу.

Сашка с Лешкой с утра отправились в магазин и вернулись оттуда с новенькой, сияющей ТОЗ'овкой. Мы увидели еще издалека, как они несут ее по очереди, чтобы никому не было обидно. Дома все вертели ее, щупали, нюхали. Конечно, Танюшке тут же было поручено сшить для винтовки чехол. К винтовке приобретено 300 патронов.

Во второй половине дня производилось испытание палатки. Ее растягивали на альпенштоках, пришивали недостающие тесемочки. В общем, палатка производит потрясающее впечатление. Она оригинальна и не имеет себе подобных. Во-первых, она оранжевая, во-вторых, в ней можно находиться только в горизонтальном положении, в-третьих, она зачем-то изнутри оклеена по швам газетной бумагой, и, в-четвертых, у нее нет входа.

До нас оранжевая палатка была, кажется, только у папанинцев. Что же касается отсутствия входа, то в этом деле нам принадлежит неоспоримый приоритет. Правда, ее можно ставить не как палатку, а просто как тент, наклоненный под углом 45° и снабженный боковыми стенками. Это значительно удобнее.

Из прочего походного снаряжения заслуживают упоминания еще наши спальные мешки. Так как большую часть похода мы пойдем без каравана оленей и все вещи понесем на себе, пришлось отказаться от громоздких и тяжелых индивидуальных спальных мешков. Вместо них сооружены большие мешки – каждый из трех одеял, вмещающие по четыре человека. И легче, и теплее.

Этот день ознаменовался еще одним значительным событием. Едва мы уселись ужинать, как со стороны верховья Гутары между домами показалась вереница всадников. Впереди ехал загорелый чернобородый человек с карабином за плечами.

На лошадях переметные сумы. Очевидно, это возвращался в селение отряд экспедиции. Они неторопливо и молча проехали мимо, нисколько не удивившись нашему сборищу, и скрылись за поворотом улицы.

На следующее утро при возвращении с умывания девчонки встретили вчерашнего передового всадника. Он нес банку молока. При встрече посмотрел недолгим оценивающим взглядом и чуть заметно кивнул. Этим взглядом Мика была покорена окончательно и бесповоротно. По словам Сашки, это – начальник отряда геологов Ферганской экспедиции. Тофалары называют его Юрбором. Теперь от Мики ничего нельзя было добиться, кроме слов: «Хочу в экспедицию».

Сашка собирался нанести Юрбору визит, но тот появился вместе со вторым геологом, рыжим парнем с абсолютно рыжими глазами и бородой, в белом платке на голове. Сам Юрбор одет просто и без претензии на экзотику, на поясе – пустые ножны. Он удивительно приятный человек: умное, спокойное лицо с открытым лбом и проницательными глазами, разговаривает негромко, в каждом слове чувствуется, что он хорошо знает, о чем говорит.

На обед сварили пшенную кашу, к столу – то бишь к костру – был приглашен и Юрбор. Тут же появился, наконец, и наш проводник Николай Петрович Болхоев, пригнавший из стада оленей.

К вечеру Юрбор подбил нас сыграть в волейбол. В день накануне выхода, когда еще столько дел, это было безумием, но мы не удержались от соблазна. Матч «Группа № 8» – «Экспедиция» окончился победой «Экспедиции», за которую, как можно легко догадаться, играла, кроме Юрбора, рыжего и Володи, наша Мика. Говорят, что счет мог бы быть еще больше, если бы она во время игры меньше смотрела на Юрбора и больше на мяч. Весьма показательна была реакция сторон на промахи. Юрбор говорил своим:

– Ничего, ничего, молодец, так. А Сашка все время шипел:

– Пшонка, лапша, мазила.

В разгаре игры пришлось делать перерыв и ловить теленка, который, по глупости, надел себе на морду банку из-под мази и сломя голову носился по всей деревне. Объединенными усилиями его поймали и освободили от банки.

Отыграться нам не удалось, так как Сашка кого уговорами, а кого и силой принудил идти дошивать очередные и внеочередные мешочки.

 

К сердцу Саян 

12 августа

День первый 

Сегодня исторический день. Мы, наконец-то, вышли в поход после почти недельного сидения в Гутаре.

После завтрака началась обычная сутолока – догрузка сум, дошивание, укладка рюкзаков, поиски потерянных вещей, распределение оставшихся мелочей.

Итак, у нас восемь вьючных оленей и один верховой белый олень проводника. На нем немного посидел Сашка – «начальник», как его называет проводник, а затем в седло не без труда вскарабкалась Мика. Это было незабываемое зрелище – саянская амазонка в штормовых брюках, в фетровой шляпе с пером, гордо восседающая на олене. Ни дать ни взять – знатная иностранка, совершающая от избытка времени и денег экзотическое путешествие.

И вот уже все собрано и готово. Мы понесем в рюкзаках только личные вещи. Восемь оленей стоят под вьюками. На них весьма разнообразный груз: кроме сум с продуктами – палатка, ледорубы, ружья, спальные мешки, кастрюли и котелки. Что же касается участников, то их вид – все в штормовках, в шляпах (некоторые даже с пером), с ножами – одновременно и весьма внушительный, и совсем чистенький и свеженький. Что-то из нас получится к концу похода?

В 12 часов 15 минут выступаем. Русские и тофалары тепло провожают нас, желают счастливого пути. Впереди гордо шествует инструктор в своем синем берете и драной ковбойке. Проводник восседает на белом олене, остальных оленей ведут в поводу.

За аэродромом вошли в лес. Там сразу исчез ветер, стало жарко, появились комары и мошки.

Лес болотистый, часто тропа идет по жердевым гатям, затем выходит на крутой берег Гутары. Направо виден хребетик, на который ленточками серпантина взбирается лес.

Дальше переходим Гутару и углубляемся в лес. Скоро раздается далекий шум. Мы долго спорим, что это шумит – ветер или вода. Время разрешает сомнения – мы подходим к реке. Это Иден. Предстоит переправа с левого берега на правый. Не хочется мочить ноги, снимаем ботинки. Пока длится эта процедура, на нас слетаются комары, кажется, со всех Саян.

На берегу Идена находим хорошую площадку и останавливаемся на ночлег. Прошли километров пятнадцать-восемнадцать.

Мы уже до смерти изъедены комарами и мошкой. Она, подлая, особенно больно кусает за ушами. К ночевке у всех уши стали красными и толстыми.

Но как только стали лагерем, был вынут диметилфталат – и произошло чудо. Ни одна мошка не осмеливалась подлететь к нам, а если и подлетала, то тут же убиралась восвояси.

Перед помазанием диметилфталатом состоялось грандиозное умывание. Впоследствии была измерена температура воды – оказалось, всего 6°. Но удовольствие от этого вовсе не уменьшилось, скорее наоборот.

 

13 августа

День второй 

Кратко этот день можно было бы охарактеризовать так: мы шли и дождь шел.

Погода с утра хмурилась, скалистый гребень напротив нас не был виден из-за тумана. Когда мы вставали, солнце еще не поднялось, хотя Петя утверждал, что будто бы видел, как оно выглядывало из-за скал как раз наполовину и было очень красиво.

За завтраком имел место небольшой инцидент. Леха, собираясь выдавать добавку, предварительно спросил:

– Кто любит завхоза?

– Я, – тоненьким голосом пискнул инструктор.

– Кто еще любит завхоза? – опять, но уже с нажимом спросил Леха, озирая собравшихся. Ответом ему было гробовое молчание, а затем громовой хохот.

Как только мы выступили, начался мелкий нудный дождик.

Характер тайги по сравнению с первым днем изменился.

Тропу то и дело преграждают упавшие деревья, ноги проваливаются между корнями, скользят по замшелым камням, вязнут в болотистых низинах. Часто попадаются ручьи и озера, которые олени перебредают, а люди перебираются где по бревну, где по камням, где прямо по топкому мху необычайной пестроты. Попадаются мхи ярко-оранжевые, темно-красные, ядовито-зеленые, желтые, коричневые, белые. Все гуще становится тайга.

Длинные чахлые лиственницы, все обвешанные седым бородачом, протягивают свои сухие крючковатые руки прямо над тропой, норовят сорвать с головы шляпу, дернуть за волосы, хлестнуть по лицу.

Саянская флора порадовала нас зарослями голубики (по-сибирски голубицы) и кустами красной смородины. Тропа часто идет прямо по голубике, и мы, не останавливаясь, срываем ветки с сизыми ягодами. Реже попадается брусника.

Что же касается фауны, то при нашем шумном передвижении с постоянными перекличками и разговорами, трудно ожидать появления на тропе медведя или изюбра. Зато белый Шарик проводника несколько раз останавливался у дерева, делал стойку, а затем начинал царапать ствол передними лапами и призывно лаять. Раза два при этом по стволу испуганно взбегал к вершине маленький бурундучок, однажды это была черная белка с пушистым хвостом, которая позволила полюбоваться собой, легко и грациозно перепрыгнув на соседнее дерево. Еще один раз Владик, рыдая в душе, видел на болоте утиный выводок. Но ружье, увы, было в виде двух отдельных частей запрятано во вьюк, а утки почему-то не захотели ждать.

Тропа по правому берегу Идена то идет прямо вдоль воды, то крутит по тайге в обход многочисленных болот, каменных осыпей, упавших стволов, неуклонно поднимаясь к перевалу. Погода окончательно испортилась. Дождь идет не переставая. От ходьбы по мокрой траве и кустам у всех уже давно промокли брюки, дождь подтекает под рюкзак. Ноги мокрые почти у всех – затекает сверху по брюкам, а на болотах и при переходе через ручьи ботинки зачерпывают через край. Хорошо оленям – ведь у них шкура абсолютно непромокаемая, копыта тоже.

Подъем становится все круче, мы выходим на склон, покрытый высокотравьем и точно попадаем в волшебную страну – «Лопухию».

Это какое-то буйство зелени – гигантские лопухи с листьями размером с добрый зонт, яркие кисти незнакомых цветов. Мы узнаем ядовитую чемерицу, розовые столбики маральего корня. Борщевник поднимает свои белые зонтики выше роста человека, рядом с ними возвышаются зеленые шары медвежьей дудки величиной с голову. Над этим лесом из трав торчат только кончики рогов наших оленей и раздается звучный хруст ломаемых стеблей. В зарослях стоит одуряющий тяжелый запах – пахнет, очевидно, одно из этих гигантских растений. Создается впечатление, что это растительность субтропиков, а не суровых Саян – огромные сочные листья, толстые стебли, ядовитые запахи – ни дать ни взять джунгли.

Мы почувствовали что-нибудь вроде того что, вероятно, чувствовал Дон-Кихот, когда рубился с ветряными мельницами, потому что вдруг схватили альпенштоки и начали рубить направо и налево. С борщевников так и летели головы, лопухи с жалобным хрустом сминались от мощных ударов. Впрочем, безумная отвага и воинская доблесть не помешали одному из водителей свалиться через камень вниз головой и оставаться в довольно неприглядном положении, пока не подоспела помощь.

Чем выше, тем больше становится цветов. Первыми попадаются ярко-синие цветы железистого водосбора, которыми Мика спешит украсить свою ковбойку. Тут же какие-то белые цветы вроде нашего подснежника, розоватые ландыши, мелкие малиновые цветочки, по форме напоминающие колокольчики. Но самое роскошное зрелище ждало нас дальше. В узком каньоне, рядом с небольшим снежником на ярко-зеленой лужайке пламенели оранжевые головки огоньков (сибирской купальницы). Тут же из травы глядели необыкновенно крупные ярко-голубые незабудки, которые легко могли бы по синеве поспорить с небом, не будь оно покрыто тучами.

За восторгами, несколько охлаждаемыми моросящим дождем и холодным ветром, мы незаметно вплотную подошли к самому перевалу. По заросшему кустами руслу ручья вышли на перевальную седловину с озером, из которого вытекает уже по другую сторону хребта Малая Кишта. Сразу после спуска пришлось перейти приток Кишты. Нам было уже все равно, и мы тем же равномерным шагом вошли в воду и хладнокровно перешли на другой берег. Глубина оказалась выше колена, но никакими силами нельзя было прибавить в нас воды сверх той, которая уже была. Зато, когда к броду подошли Петя с Лехой, разыгралась драма. Дело в том, что до этого Петя был последним, у кого оставались сухими ноги. Вслед группе раздался отчаянный вопль Лехи: «А Петя не хочет идти вброд!» Неизвестно, как Петя переправился, но, когда он догнал группу, вид у него был очень удрученный.

Ночевка наша имела весьма фантастический вид – на возвышении оранжевая палатка, рядом на кедре висит сбруя, в ствол воткнуты топоры и ледорубы, а вокруг костра на альпенштоках, бревнах, палках и даже на самих людях размещены предметы, требующие просушки: брюки, куртки, рубашки, тельняшки, гетры, носки, стельки, ботинки, рюкзаки, тетради, тапочки, накомарники, спальные мешки, шляпы, телогрейки и прочие мелочи.

Все сохло мучительно долго, но почти ничего не сгорело, кроме лыжных брюк инструктора. Зато какое блаженство надеть сухую ковбойку, съесть миску гречневой каши и забраться в спальный мешок.

Если бы не дождь в продолжение восьми часов, мы бы этого не поняли. Да будет благословенна саянская погода! (Особенно, если завтра не будет дождя).

 

14 августа

День третий 

Утром инструктор беспрерывно подгонял ленивцев: «У всех ли собраны личные вещи? Уложены ли вьюки? Почему так медленно вьючат оленей?»

И вот, когда были собраны все рюкзаки, упакованы все вещи и навьючены все олени, кроме одного, выяснилось, что этот олень не может ступать на левую переднюю ногу. Даже без вьюка он совсем не мог идти.

Решение могло быть только одно: дневка. Дневка на третий день пути. Инструктор бодро сказал: «Ничего. Я думаю, время не пропадет даром. Будем чиниться, ремонтироваться».

Николай Петрович надел свой плащ, взял больного оленя и еще одного, ужасно ленивого, и уехал в стадо, чтобы поменять их. Саша с Петей отправились готовить дрова, Мика колдовала над своими генеральскими гетрами, Танюшка писала письмо, как она выразилась, «не совсем в Москву и не совсем домой».

Когда заготовка дров кончилась, инструктор влез в мешок и уснул. Завхоз разложил на плащ-палатке все продукты и принялся их обнюхивать и ощупывать. Меня призвали записать исторические события. Остальные мужчины отправились на охоту. Владик даже пошел с собственной собакой – черной, мохнатой, с мощной грудью. Она появилась сегодня утром неизвестно откуда, с поджатым хвостом и виноватым видом, с жадностью съела предложенный ей хлеб и легла возле костра. Мы ждали, что следом покажется ее хозяин, но он не появился. Собака поступила в нашу собственность, что, кажется, вполне совпадает с ее желанием, и получила кличку Майнала.

Остальные тоже не теряли времени даром. Мика, Танюша и я лазали на левый склон долины. Там огромная осыпь из крупных серых камней. На изломе они белые с веснушчатыми черными вкраплениями биотита.

С высокого склона открывалось величественное зрелище. Хотя кругозор был ограничен противоположным хребтом, развернувшийся вид все же достаточно хорошо давал представление о суровом горном крае. Напротив нас возвышался хребет со скалистым гребнем. С него сбегал широкий кулуар – каменный ручей. Ниже скал белели мхи, дальше появлялась зелень, и широкими языками опускался книзу лес. Вправо виднелись верховья Малой Кишты, откуда мы пришли.

Мы долго любовались этой картиной, восхищались дикими уголками. То с отвесного утеса склоняется готовая упасть пихта, корни которой уже висят в воздухе, скрюченные от ужаса; то среди хаотического нагромождения огромных камней течет ручеек по руслу, устланному зеленым мхом, местами образуя небольшие озерца, местами совсем пропадая между камней; то на голом камне каким-то образом расцветают цветы; то необыкновенно пышным ковром поднимается где-нибудь белый мох.

Но скоро наше любование было прервано. Где-то на той стороне хребта послышались выстрелы, и одновременно раздался крик инструктора: «Сюда скорей, сюда скорей!»

Мика в ту же секунду свалилась с висящего над обрывом корня, где она позировала для фотосъемки, и, произнеся: «Там что-то случилось. Бежим!» – кубарем покатилась вниз по склону. За ней помчалась я. Когда мы, запыхавшиеся и исцарапанные, прибежали к лагерю, оказалось, что это просто инструктор не мог один собрать отвязавшихся оленей и звал на помощь.

Охотники пришли ни с чем. Алик принес с хребта целую охапку огоньков, водосбора, королевских кудрей и еще каких-то белых и желтых цветов. Великолепный букет был торжественно помещен в котелок и поставлен под кедр.

К ужину вернулся Николай Петрович со своим сыном-школьником и привел еще трех оленей. Теперь у нас десять человек и одиннадцать оленей да еще две собаки. Вполне солидная экспедиция.

 

15 августа

День четвертый

 

В конце завтрака произошел несчастный случай: когда завхоз проходил мимо костра, вдруг раздалось страшное шипение, кверху взвился столб пара – и завхоз исчез. В первую минуту все застыли в безмолвном благоговении перед совершившимся чудом. Во вторую минуту пар поднялся, и стало видно перевернутую кастрюлю из-под воды и в клубах рассеивающегося тумана завхоза, скачущего на одной ноге. Доскакав до вьюков с продовольствием, он упал.

– Он ошпарился! – воскликнула склонная к страшным предположениям Мика. Все вскочили как один человек. Подъем по тревоге удался как нельзя лучше. Татьяна тут же, схватив мешок-аптеку, прибыла на место происшествия. Ожог оказался не страшным (легкое покраснение), но, чтобы пострадавшему не было обидно, его обмыли марганцовкой и перевязали.

Уже взошло солнце и осветило долину. На солнце ярко засверкали капли росы на стеблях, заблестели огромные лопухи. Мы опять вступили в высокотравье. Тропу здесь найти можно разве только по интуиции – густые травы сразу же смыкаются за идущими и закрывают узенькую черную полоску. Впрочем, называть все это травой как-то даже неудобно: трава, которая выше человека!

Но скоро высокотравье кончается, мы вступаем в тайгу. Сквозь кроны деревьев просвечивает ослепительно голубое небо, на траве и поваленных стволах, на оленях и людях прыгают солнечные блики. Сегодня великолепная погода, несмотря на мрачное предсказание инструктора: «Ясное утро – верный признак плохой погоды».

Наконец-то тайга пошла такая, как мы ее себе представляли: с поваленными деревьями, с буреломом, с сырой каменистой почвой. После дневки все идут довольно бодро. Впереди Николай Петрович верхом. Две наши собаки носятся по лесу, то забегая вперед, то отставая, временами прыгая вокруг деревьев и заставляя белок и бурундуков проворно взбираться ближе к вершине. Скоро тропа выходит на безлесный склон, покрытый густыми зарослями круглолистой березки, майского дерева и других кустарников. После кустарника опять вступаем в тайгу. Вот, наконец, и Средняя Кишта. Через нее перекинуто бревно. Олени переходят вброд.

Теперь при взгляде по долине реки все ближе синеет поперечный хребет – левый берег Казыра.

Спускаемся и переходим последний приток Средней Кишты – малюсенький ручеек в довольно глубоком каньончике. После этого идем низом. Все уже порядком устали, объявляется привал. Хочется помыться, попить. Рядом канавка с какой-то гнилой водой, но зато совсем недалеко слышен шум воды. Лезем напролом через чащу и выходим прямо к точке слияния Казыра и Средней Кишты. Перед нами Казыр, тот самый грозный Казыр, на котором, по рассказам тофаларов, пятнадцать порогов, из них семь непроходимых.

Но сейчас он голубой с белыми бурунами, от него веет свежестью и прохладой. Почти посередине реки лежит огромная глыба, уже обточенная водой, на берегах тоже набросаны большие обкатанные камни, живые свидетели того, что Казыр не всегда такой голубой и безмятежный.

Мы ложимся на камни и опускаем в воду руки, лица, пьем, брызгаемся, обливаем друг друга. Мы – это Мика и я, остальные занимаются делом. Танюшка тут же принимается за мытье головы, Владик общелкивает фотоаппаратом все берега, Петя перелезает на большой камень и ложится на нем, так, что нам видна только его рыжая голова с красной повязкой на лбу; а грозный инструктор, встав на фоне слияния Казыра и Кишты, старается придать своей небритой физиономии еще более дикий и суровый вид, чтобы восхищенные потомки не подумали, что Саяны были покорены каким-то мальчишкой-студентом. Таким его и запечатлевает фотоаппарат.

Однако привал есть привал. Возвращаемся к своим рюкзакам и снова пускаемся в путь. Но скоро движение почему-то расстраивается. Идущим сзади представляется необычайная картина – в лесу, насквозь пронизанном солнцем, движутся в различных направлениях олени и люди, последние... почти на четвереньках. Но и идущие сзади тут же принимают такое же положение. Кругом, у каждого пня, под каждым бревном, красуется и манит черника, краснеет брусника, еще издали пахнет черная смородина, призывно выглядывает из-под листьев спелая малина.

Где уж тут думать о тропе! Я до того увлекаюсь, что в погоне за ягодами падаю в кучу бурелома и рву штаны.

Когда, наконец, далеко впереди раздались крики Николая Петровича и почти так же далеко сзади – инструктора и все очнулись, то оказалось, что в своем преступном увлечении мы забрались в такие местечки, откуда выбраться с оленем нет почти никакой возможности – кругом деревья, ямы, бурелом. И прошло еще порядочно времени, пока все олени были выведены на тропу и можно было продолжать путь.

Тропа снова уходит выше. Судя по карте, скоро мы подойдем к мосту через каньон, в котором протекает Большая Кишта. Не доходя метров 500 до каньона на более или менее ровном месте находим остатки балагана. На дереве затеска и надпись: «Здесь, 6.VII.55 г. был лагерь «Спартака». Привет туристам вообще, и мисийцам в частности».

До чего же приятно вдруг получить привет в глухой Саянской тайге! Вероятно, эту надпись сделала группа Рогальского. Сразу после их лагеря начинается спуск.

Перед нами открывается грозное и величественное зрелище. В узкой щели с совершенно вертикальными скальными стенками, на самом ее дне в полумраке ревет и пенится поток. А с берега на берег переброшен легкий деревянный мостик длиной метров шесть, который кажется еще ненадежнее, когда смотришь вниз в кипящую и пенящуюся воду.

У моста надпись: «Мост проверен. Выдерживает оленя и человека». Глубина каньона в этом месте около 25 метров, на дне его темно, но хорошо видны бешеные прыжки воды и острые черные выступы нависающих над потоком скал. Метрах в ста ниже по течению стены каньона расходятся, и Большая Кишта вырывается из каменного плена, чтобы где-то в таежной глуши слиться с могучим Казыром.

Фотографы весьма сожалели, что на фотографии каньон никак не получается. И тут у нашего инструктора родилась гениальная мысль: спуститься в каньон по канату и сфотографировать оттуда. Ему устроили грудную обвязку, и стали на натянутом канате понемногу опускать его в каньон. Когда Сашка, наконец, повис, болтаясь в воздухе и не доставая до стены, ему пытались с моста кричать: «Выдвини объектив! Поверни его направо! Ставь сороковку!»

На обратном пути его тащили дружными мощными рывками, как бабу, которой заколачивают сваи. Один раз даже слегка тюкнули головой об карниз как раз в тот момент, когда Алик крикнул «Стоп!»

 

16 августа

День пятый 

Несколько десятков метров прошли по тропе, а потом свернули с нее. Ведь тропа идет к устью Прямого Казыра, нам же надо в его верховья, и делать крюк нет смысла.

Только теперь мы поняли, что такое тайга и отсутствие тропы. Всего несколько шагов в сторону – и дорогу преграждает ствол упавшего дерева с угрожающе торчащими во все стороны сучьями. Обходишь это дерево и попадаешь в сплошной завал. На крутом склоне, точно рукой великана, набросаны друг на друга стволы деревьев. Одни топорщатся сухими сучьями, упругими, как стальные пружины и немилосердно рвущими одежду, кожу людей и даже шкуру оленей; другие, уже давно упавшие, превратились в труху, заросли зеленым мхом и предательски проваливаются под ногой; третьи еще прочны, но уже покрылись какой-то слизью и влагой, так что ступившему на них наверняка грозит падение; четвертые, падая, ухватились за соседей и так и остались висеть в наклонном положении, готовые вот-вот рухнуть вниз и все-таки стоящие в ожидании удобного момента. И они повалены в невообразимом беспорядке, громоздятся друг на друга, вздымают кверху вывороченные с землей корневища, переплетаются сухими сучьями – и все вместе образуют такую чертовщину, через которую с трудом пролезает человек, а что делать, когда за спиной рюкзак, а в поводу навьюченный олень.

Идущий впереди Петя почти без передышки работает топором, где обрубая торчащие сучья, где сваливая гнилые деревья, нависшие над головой, где отодвигая уже упавшие. Туго и с оленями – они с трудом перебираются через толстые стволы. Приходится изо всех сил тянуть оленя за повод, подталкивать сзади. Наконец олень решается и передними ногами перескакивает, вернее, переваливается через ствол и повисает на нем, не в силах поднять задние ноги. Опять надо тащить, уговаривать, бить. В другом месте приходится пригибать голову оленя к земле, чтобы он не зацепил рогами за нависающее дерево.

Наконец после крутого спуска мы снова выходим на тропу геологов. Еще немного, и снизу явственно доносится шум воды. Сквозь деревья просвечивает что-то ослепительно голубое. Решив, что это водопад, фотографы кубарем катятся вниз, чтобы запечатлеть его. И запечатлевают, но не водопад, а стремительный, бурный, сверкающий на солнце, пенящийся белоснежными бурунами Прямой Казыр. Сквозь зеленоватую воду просвечивают разноцветные камни, видны огромные глыбы. А на той стороне от воды сплошной стеной стоит тайга.

Дальше тропа проходит по высокому обрывистому левому берегу. Тропа вполне приличная – рубить почти не приходится. Зато идет она, как это у нас принято говорить, серпантином в двух плоскостях, обходя долинки, вырытые безымянными притоками Прямого Казыра. У оленей от беспрестанных подъемов и спусков то и дело съезжают вьюки, приходится останавливаться. На одном из участков тропы вдруг обнаруживаются зернышки риса, целая дорожка. Интересно, кто это так оригинально отмечал свой путь в тайге? Оказывается, мы сами. На одном из передних оленей распоролся вьюк и порвался мешок с рисом. Приходится срочно организовывать ремонт. Через некоторое время караван снова останавливается. Николай Петрович проверяет завьючку оленей. Он встревожен, говорит: «Плохой дорога, совсем плохой». Это мы дошли до первого притока Прямого Казыра, обозначенного на карте. Спуск очень крутой, олени сползают почти сидя на задних ногах, за ними на склоне остается борозда, вскопанная копытами. В узком глубоком распадке шумит небольшой ручей – удивительно маленький по сравнению с выкопанным им углублением. Подъем так крут, что временами приходится прибегать к помощи рук, хвататься за корни, стволы деревьев, кустарник. Олени ведут себя молодцами и карабкаются не хуже людей. А ведь на них 30–35 кг груза!

Не успели мы отдышаться и обсохнуть после первого распадка, как начали спускаться во второй. Его противоположная сторона высится отвесным утесом. Только в одном месте скалы уступают место голому песчаному склону с мелкими камнями. О крутизне склонов у нас постоянно возникают дискуссии, главный оппортунист в которых –  Мика. Здесь же было единогласно признано, что склон, если не шестьдесят градусов, как сказал Алик, то, во всяком случае, не меньше сорока пяти. И карабкаться по нему пришлось около пятидесяти метров.

Следующие два притока на нашем пути легче. Склоны здесь пологие. Лучше они еще и потому, что тропа идет зарослями спелой сладкой черники. Из нее рвали букеты и объедались ею на ходу. Не повезло только мне – разболелось колено и сильно мешало перешагивать через лежащие стволы. А так как они попадались в среднем через каждые пять шагов, то приходилось думать только о преодолении препятствий. Тут уж было не до щедрых даров природы. Правда, меня не оставляют в беде – подкармливает ягодами Мика, великолепный букет черники преподнес Леха.

Место для ночевки мы облюбовали чудесное: рядом Прямой Казыр, здесь же полянка с ягелем. Небо по-прежнему безмятежно голубеет, солнце сияет, до темноты еще далеко. Моментально организуем две купальни: мужскую – возле большой пихты, сваленной на дрова, но почему-то упавшей в воду, и женскую – на верхнем конце маленькой галечной отмели.

Какое наслаждение после трудного дня снять взмокшую ковбойку, снять ботинки, носки, бинты, снять брюки и влезть в ледяную, обжигающую воду! Смыть грязь и пот, освежиться и почувствовать себя на десять лет моложе, на десять пудов легче и в десять раз сильнее, чем прежде.

А когда еще яркое солнце греет тебя после студеной ванны, когда кожу гладит теплый ветер, когда у ног бежит кристально-прозрачная вода, журчит по камням и убегает под нависшей березой куда-то вдаль, где теряется в солнечном блеске и превращается в жидкое серебро, когда за отмелью и упавшей пихтой в основном русле скачут и бесятся сине-зеленые валы и плещут белой пеной, когда над тобой только синее небо, а перед тобой вершины гор – тогда чувствуешь в себе такую беспричинную и безудержную радость, что хочется петь, кричать во все горло и вообще как-то выражать счастье жить на земле.

Что такое счастье? Все отвечают на это по-разному. Но, наверное, мало кто знает, что иногда счастье – это стирать грязные носки в ледяной воде горной реки и петь во все горло все песни подряд, какие только придут в голову.

Мы наслаждались так, пока не выстирали и не вымыли все, что только возможно.

На вечер был сварен восхитительный суп с лапшой, и с грибами, собранными по дороге, заправленный диким луком, растущим в изобилии возле протоки.

После ужина сушились, чинились. Мика проявила необычайное знание психологии инструктора. Когда он вкрадчивым голосом сказал: «Мика, будь другом, сделай одну вещь», – она со вздохом шепнула: «Наверное, опять чинить ковбойку», – и не ошиблась. Мика же, как известно, терпеть не может починку, особенно штопку. Всем подобным занятиям она предпочитает рубку дров. На этот раз она тоже после шитья утешалась тем, что уже в темноте долго единоборствовала с какой-то сучковатой чуркой и вернулась к костру почти умиротворенная.

 

17 августа

День шестой 

По мере продвижения кверху Прямой Казыр уменьшается на глазах, разбивается на рукава. Тропа сегодня по сравнению со вчерашней – восторг. Ровная, почти прямая, тянется она вдоль реки, временами выходит на прибрежные галечно-булыжные отмели, и тогда наш солидный караван виден во всю длину. Исчезли завалы, тропа идет по сплошному березняку.

Мика поводит носом в разные стороны и говорит, что это грибная роща. Через несколько минут у нее в руках целое семейство аппетитных подберезовиков. Немного погодя она уже идет с кастрюлей и собирает в нее грибы на обед.

А тропа вьется и вьется по всей роще, насквозь пронизанной солнцем.

Березки точно кто-то изогнул в разных направлениях, и они так и стоят, то кланяясь друг другу, то сердито отвернувшись одна от другой, то образуя аллеи. Сквозь их листву просвечивает солнце, яркие пятна света пестрят на траве, на кустах голубики, черники, брусники. Мы уже так наловчились, что рвем ягоды на ходу, не останавливаясь. В роще стоит веселый шум и свист, из-под ног то и дело поднимаются рябчики, у самой тропы бесстрашно прыгает с ветки на ветку любопытный бурундук.

Наконец мы спускаемся вниз и выходим на заросшую кустарником солнечную поляну. Река совершенно изменила свой характер и бежит без шума в заросших берегах, точно какая-нибудь подмосковная речушка. Справа в негустом пихтаче замечаем избушку. Что еще нужно для ночевки, или дневки, или просто привала? Весь караван устремляется к избушке. Правда, у нее проломлена крыша, жерди размочалены, кора разбросана. Николай Петрович объясняет, что в избушке когда-то коптили мясо, а потом, привлеченный запахом, мишка пытался проникнуть в нее через крышу. Рядом навес из жердей и бересты – под него мы сложили вещи.

Пока мы занимаемся устройством лагеря, появился запыхавшийся Борис, схватил карабин Николая Петровича и исчез. Мы не особенно взволновались и продолжали мирно беседовать.

Через некоторое время раздался гулкий выстрел. Через минуту второй, а через две-три минуты – третий. После первого выстрела Сашка сказал: «Ну, у нас есть зверь. Такие даром патроны не тратят». После второго: «Все ясно. Промазал. Ушел. Второй выстрел был вслед». После третьего – ухмыльнулся и произнес: «Однако умирать пошел».

Владик выбежал на поляну и закричал: «Эй, ребята! Помогайте изюбра тащить. Вон Николай Петрович, скорее!»

Все, сбивая друг друга, ринулись по тропинке, выскочили на открытое место – и с ревом набросились на Владика, но он успел удрать. Ловко он всех нас надул!

Но вот затрещали кусты и появился сначала Николай Петрович, а за ним Борис, до того запыхавшийся, что вместо дыхания у него вырывалось какое-то всхлипывание.

«Готовь пол-литра, начальник. Я зверя давал. Надо сейчас идти шкура снимать».

Вот когда все вскочили и стали суетиться и кричать друг на друга.

– Возьми фотоаппарат!

– Темно, не получится!

– Возьми магниевые лампочки!

– Нельзя два света, не выйдет!

– Перезаряжай пленку!

– Не успею. И вообще не пойду, у меня нога болит!

– Эх ты, фотограф!

Тут Николай Петрович сообщил, что от выстрелов два наших оленя «пошли махом» по долине и что надо скорее их ловить. Это еще больше усилило панику.

В одну минуту лагерь остался пуст. Инструктор исчез в неизвестном направлении искать оленей, а остальные бросились наперегонки за Николаем Петровичем и Борисом, которые ехали на оленях. Даже я забыла о своих больных коленках и мчалась бегом.

Мика с Таней, мывшие посуду на реке, несколько запоздали, но тоже бросились бежать. Мика бы наверняка обошла всех, если бы на бегу не провалилась в какую-то яму.

И вот мы увидели его. Это был марал, или изюбр, – великолепное, красивое животное. У него были перебиты задние ноги. Возле него заливался злобным лаем Шарик, а марал последними отчаянными усилиями пытался встать на ноги. Но, привстав на передние, снова падал и снова поднимался, смотря вокруг полными смертельного ужаса глазами.

«Не подходи, убьет», – кричал Николай Петрович. Но все уже окружили раненого марала, и фотографам, кажется, не удалось сделать ни одного снимка без того, чтобы в виде фона не запечатлеть чью-нибудь фигуру в позе наблюдателя с выражением лица, либо откровенно любопытным, как у Лехи, либо страдающим, как у Мики и Тани, либо деланно безразличным.

Николай Петрович прицелился и выстрелил почти в упор. Потом осторожно подошел к еще вздрагивающему телу и своим большим ножом взрезал горло. Оттуда на траву потоком хлынула кровь. Все было кончено.

Потом Николай Петрович принялся за разделку туши. В первую очередь он отделил рога марала, так называемые панты. «Я их с собой заберу», – пояснил он нам.

«Марала так просто стрелять нельзя, только по лицензии. А панты в колхоз сдавать надо».

Мы стояли вокруг и смотрели на мертвого изюбра со смешанным чувством восторга от удачной охоты, восхищения чудесным животным и вины за это совершившееся убийство.

Костер сегодня был молчаливый. Все переживали по-своему охоту и молча сидели у костра, стрелявшего искрами в звездное небо.

Решено завтра сделать дневку и коптить мясо. Саша с Петей пойдут на перевал и дальше, возможно ближе к Грандиозному.

 

18 августа

День седьмой 

Начальником лагеря остался Леха, тут же принявший соответственный вид и тон.

Под руководством Николая Петровича началась разделка мяса для копчения. Все уселись вокруг туши, поставили перед собой деревянные чурбачки, вооружились ножами... Если бы видели наши цивилизованные знакомые нас с руками по локоть в крови, отдирающих куски мяса от туши изюбра и кромсающих их!

Мясо разрезали на длинные кусочки, почти ленты, чтобы их можно было вешать на палки. Наша избушка оказалась настоящей коптилкой: внутри сложен каменный очаг, под потолком палки для подвешивания.

Процедура разделки, соления каждого кусочка и развешивания мяса в коптилке затянулась до вечера. Уже солнце прошло через поляну, и на нее опять упала тень, а новоиспеченные мясники все сидели, опьяневшие от крови, в туче мух и мошек, и только изредка просили помазать их диметилфталатом.

Но все-таки груда мяса хоть и медленно, но верно таяла. И настал блаженный миг, когда мы убрали с поляны последний кусок и вымыли свои синие плащи и мясо, предназначенное для жарки и варки, а также смыли кровь с рук.

Решено было с 11 часов дежурить по полтора часа всю ночь, чтобы поддерживать огонь в коптилке. Впрочем, это было решено единогласно Лехой. «А я считаю, что дежурить нужно», – сказал он не допускающим возражений инструкторским тоном. Никто не стал спорить.

Первое дежурство – до половины первого – было мое. Попытка писать дневник ночью оказалась неудачной, и первый дежурный позорно уснул у разведенного им самим костра. Впрочем, ничего ужасного не произошло: когда нужно было подбрасывать дрова в коптилку, какая-то догадливая искра упала ему на спину, прожгла тельняшку и разбудила сонного сторожа. Между прочим, спать у костра так здорово, что я провела под открытым небом еще и Микино дежурство, после чего меня все-таки водворили в мешок. Ночью время от времени из палатки высовывался беспокойный Владик и осведомлялся, не много ли огня и не мало ли дыма.

 

20 августа

День девятый 

Спали плохо. Виноват в этом проклятый гнус, который проснулся раньше всех и хотел, очевидно, устроить подъем. Кусает он за ушами и в лоб. Если же руки по неосторожности остаются снаружи, то и на них появляется масса укусов. Некоторые, спасаясь от гнуса, укрылись с головой, другие предпочитали быть съеденными, но дышать свежим воздухом.

Под утро пошел дождь. Мы с невольным трепетом прислушивались к стуку капель по тенту – ведь это был первый дождь для нашей палатки. Однако она с честью выдержала испытание.

Встав, мы стали «считать раны товарищей», то есть изучать опухшие и покусанные физиономии своих соседей. Как и предсказывал Юрбор, больше всего пострадали блондины. У Танюшки все лицо в буграх от укусов, у инструктора и летописца лбы в густую красную крапинку, а на физиономии Мики было насчитано сорок семь укусов.

Тропа идет по низкой пойме Поперечного Казыра, переходя с одного берега на другой. Инструктор почему-то считает дурным тоном и признаком слабости искать удобные переходы через реку, поэтому после первых двух-трех бродов у всех уже абсолютно мокрые ноги. Начинает моросить дождь. Одеваем штормовки поверх рюкзаков, чтобы сохранить сухими вещи – мы уже научены горьким опытом.

Тропа становится хуже, вернее, мы все время теряем ее и продираемся то по болоту, то по кустарнику, то по лесу.

В результате один олень цепляется за ствол рогами. Рывок – и у него отламывается рог. Этот же олень через некоторое время отламывает еще кусок рога. Николай Петрович заметно нервничает, говорит, что тропа очень плохая и что олени калечатся.

Перед самым перевалом перешли в последний раз Поперечный Казыр и поднялись по травянистому склону на перевальную седловину. В ней лежит красивое, почти круглое озеро в рамке крутых зеленых берегов. Под ногами все синеет от ягод голубики.

Мы еще не успели отойти от озера, как его заволокли быстро текущие нам навстречу волны тумана. Скрыли они и оставшийся справа по ходу мрачноватый цирк с крутыми склонами и остатками снежников, откуда берет начало Поперечный Казыр.

Спустившись метров на пятьсот по Пихтовому ручью, остановились на небольшом бугорке с отдельно стоящими кедрами. Мику с летописцем командировали обратно к перевалу за ягодами. Леха распорядился: «Чтобы через сорок минут вы вернулись обратно». Однако мы смогли вернуться только через два с половиной часа, в продолжение которых обирали один единственный склон, густо усыпанный голубикой. Завхоз здорово придумал, что не дал диметилфталата – накомарники идеально предохраняют ягоды во время их сбора. Если иногда, забывшись, тянешь ягоду в рот, то натыкаешься на сетку. Снять или даже отодвинуть накомарник нет никакой возможности – комары стаями вылетают из кустов, надсадно пищат где-то под самым ухом, а штормовки наши принимают серый оттенок от насевших на них кровопийц. Котелки, несмотря на обилие ягод, наполняются мучительно медленно, хотя главное условие – закрыть ягодами дно – уже давно выполнено.

Наконец Микин котелок полон, другой не совсем. Мы слезаем со склона, трепеща при одной мысли о падении. Внизу у ручья собираем еще пучок зеленого лука, растущего на болотистом лугу вперемежку с незабудками и огоньками.

Возвращаемся совершенно мокрые и застаем лагерь почти еще не разбитым. Зато все штормовки высушены.

На обед был суп с мясом, вареное мясо и мусс – божественное варево из ягод, сахара и манки, густо малинового цвета и неописуемого вкуса. Решили присвоить перевалу название «Мусс», а муссу название – «Грандиозный».

 

21 августа

День десятый 

Как только мы вчера легли, по палатке забарабанил крупный дождь. Тент совсем близко над головой, и кажется, что струи воды вот-вот начнут так же поливать нас самих. Но наша палатка выдержала прошлым утром первое испытание, и мы спокойно уснули под убаюкивающий шум дождя. Но это было преждевременное спокойствие. Часа через два мы проснулись от того, что на головы нам опустилось что-то тяжелое, холодное и мокрое. Оказалось, что это провис тент и в нем собралось целое озеро воды. Мы, не вылезая из палатки, приподняли свой край и выплеснули воду, но через полчаса повторилось то же самое. Вставать и вылезать на дождь никому не хотелось, а потому мы всю ночь время от времени выливали воду и понемногу сдвигались вниз, убегая от все больше провисавшего тента. Кончилось тем, что ноги наши высунулись наружу и одеяло подмокло.

Когда дежурные вылезли из палатки, костер уже горел, а у костра сидел унылый и мокрый до нитки Владик. Оказывается, любовь к охоте погнала его чуть свет на перевал, на озеро, где он ожидал увидеть уток и принести их нам на завтрак. Впрочем, любовь к охоте не мешает ему по нескольку дней не чистить ружье. Зато инструктор в этом отношении полная противоположность Владику. Он почти не стреляет из своей малопульки, но чистит и мажет ее утром и вечером. Без конца на чехле его ружья нужно перешивать то пуговицы, то петельки, то ремень. Ночью ружье кладется в мешок. Но, несмотря на все заботы, мы еще ни разу не имели к обеду никакой дичи.

С утра небо хмурилось, моросил дождь. Мы долго и нудно собирались, а когда хотели вьючить оленей, Николай Петрович поправил свою кепчонку и сказал: «А у меня, начальник, такой план». И предложил не идти сегодня нога за ногу, прорубая тропу и отдавая людей и оленей на съедение гнусу, а остаться здесь, послав вперед двоих людей с топорами. Предложение было принято. С топорами ушли Владик и Леха. Ушел и Николай Петрович с оленем. Оставшиеся стали благоустраивать лагерь.

Первым делом нужно было перетянуть палатку: дождь грозил начаться каждую минуту, а она была все в том же плачевном состоянии, что и ночью. За это взялись инструктор и летописец. Начались муки творчества. Поочередно отпускали и натягивали все оттяжки, но яма на тенте при всех вариантах только увеличивалась. Пытались применить к тенту законы механики, но он оказался системой, статически не определимой неопределенное количество раз. Пришлось пришить к заднему краю еще две оттяжки, кроме средней, и на этом покончить.

Потом инструктор взялся за выпечку хлеба – первого хлеба в походе. Разложил перед собой кастрюли, сковороды, приготовил муку, воду, соду, кислоту, масло и приступил. Как-то очень странно было видеть нашего инструктора с руками, перемазанными тестом. Но он блестяще справился со своей задачей и испек три румяные, поджаристые, аппетитно пахнущие лепешки!

Целый день нас развлекал Борис, оставшийся с нами.

Он необычайно наблюдательный и сообразительный парнишка, великолепно говорит по-русски, любит употреблять витиеватые выражения вроде «с толстым удовольствием», «он долго и протяжно вздохнул». Относительно нас Борис сказал, что мы не дорожим жизнью.

Что же, отчасти он прав. Мика даже объявила, что Борис во всем прав, но он тут же убил ее своим заявлением, что мужчины – это люди первого сорта.

Часа в три вернулся Николай Петрович. Он принес от ребят записку, написанную карандашом на черной обертке от пленки. В этом послании говорилось, что они будут искать место для лагеря и, возможно, останутся на ночь. Просили ждать их до десяти часов.

Погода весь день капризничала, горы были плотно укутаны пеленой тумана, видимости никакой. Мы потеряли последнюю надежду увидеть издали Грандиозный. Николай Петрович говорит, что такая погода может продержаться неделю. Так бывает здесь каждую осень, и это сущее мучение для пастухов, теряющих в тумане своих оленей.

К вечеру стало проясняться. И вдруг раздался торжествующий крик Мики: «Вижу! Вижу!» Это она забралась на соседний пригорок и увидела верхушку пика.

В лагере началась паника. Первым выскочил на горку Сашка, за ним – летописец, на ходу надевая фотоаппарат и зашнуровывая ботинки, затем Таня, Алик, Мика, Петя.

Это было грандиозное, незабываемое зрелище. Туман рассеялся, и за ближайшим хребтом величественно вздымалась трезубая громада – три вершины Грандиозного. На середине самой высокой из них – западной еще не стаяло белое облачко. Обращенный к нам северными склонами, пик был виден во всей своей мрачной неприступности: отвесные голые скалы, темно-синий обрыв льда, которым кончается огромный ледник, и вылетающий оттуда гигантский водопад. Места, куда падает водопад, мы не увидели.

Заходящее солнце осветило вершины гор. Облако на груди Грандиозного порозовело, вершины гор стали золотисто-зелеными, точно бархатными, кое-где покрылись густым багрянцем, и на эти освещенные последними лучами склоны уже вползали вечерние туманы. С каждой минутой горы разгорались все ярче, но свет уходил все выше. И вот уже последний луч скользнул последний раз по самой высокой вершине и погас.

Никакая цветная пленка не передала бы игры теплых вечерних тонов на склонах гор.

Еще одной радостью этого дня был свежий хлеб. Он оказался тяжеловатым, но мне кажется, что никто никогда не ел хлеба вкуснее. Мика утверждала даже, что такой хлеб гораздо сытнее, потому что он тяжелый.

Второй радостью было доедание каши, оставленной ребятам. После ужина все почему-то очень часто спрашивали, который час. Без пяти десять уже были готовы котелки и ложки, а участники сидели по команде «На кашу равняйсь». Но жестокий обладатель часов все же заставил их переждать целую минуту. В одну минуту одиннадцатого каша была начата. В две минуты одиннадцатого ее уже не было.

 

22 августа

День одиннадцатый 

Утро выдалось серое. Градусник показывал 8°. Перед уходом Николай Петрович попросил у нас длинную суровую нитку. Оказалось, он хочет отсечь пострадавшему накануне оленю кровоточащий обломок рога. Ниткой перевязал рога у основания, а потом ножом отрубил их. Олень вел себя при этой операции весьма кротко.

Тропа сразу резко пошла вниз, через бесконечные приточки Пихтового ручья, а затем несколько раз и через сам Пихтовый.

Бедной Танюшке не повезло: при первой же переправе она оступилась и упала прямо в воду. Зато дальше у нее было то преимущество, что она смело входила в воду, а остальные в волнении бегали взад и вперед по берегу, выбирая место для переправы, и медленно переживали постепенное промокание ног. А итог был почти у всех одинаковый.

Дорога шла опять по высокотравью, но оно выглядело совсем иначе, чем, например, на последнем перевале. Листья борщевника побурели и обвисли, как мокрые тряпки, чемерица пожелтела, многие травы отливают багрянцем. Все высокотравье поредело и выглядит жалким и побитым.

Но скоро оно кончилось, долина стала уже, склоны круче. Кругом густая пихтовая тайга, темная, сумрачная, сырая. Тропа жмется по берегу ручья, временами выходит на каменистые галечные отмели.

Случилось так, что девчонки несколько поотстали. Караван скрылся из виду, и они шли следом по полосе примятой травы. Когда тропа выходила на галечник, приходилось искать кое-где на сырой земле отпечатки копыт или отриконенных ботинок.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не встретили инструктора, дожидавшегося на повороте тропы. Дальше мы пошли за ним. Он, очевидно, решил догнать группу напрямик и зашагал прямо через бурелом, ямы и колдобины. Так мы шли довольно долго. Все перемокли в густой траве, оцарапались сухими ветками, а никакого намека ни на группу, ни на тропу не появлялось. Решили спуститься вниз, к реке. Кое-как, цепляясь за корни и колодник, сползли по мокрому обрыву, перебрались через гнилое болотце и, продравшись сквозь прибрежные заросли, вышли на большую галечно-булыжную отмель. Перед нами шумно катила сине-зеленые воды широкая и быстрая речка, очень мало похожая на Пихтовый ручей, через который можно было перебраться с сухими ногами. Эта река могла быть только Кизиром, а значит, мы где-то проскочили место впадения в него Пихтового ручья. Приключение явно затягивалось.

Пошли обратно. Теперь уже пришлось карабкаться на кручу и снова шагать по бурелому, где подлезая под деревья, где переваливаясь через них, где подтягиваясь, где протискиваясь. Сашка шел впереди и время от времени цедил сквозь зубы: «Идиоты! Ипохондрики! Не могли подождать!» Что он еще говорил про себя, для нас осталось тайной. Наверное, это даже лучше. Выйдя наверх, мы опять стали надрывно кричать. На этот раз нам ответило сразу несколько голосов, и через десять минут мы увидели своих. Тут же оказались и разведчики – Леха и Владик. Они доложили, что лучшего места для постоянного лагеря, чем здесь, поблизости нет.

Решено было остаться здесь и заложить город, вернее, деревню Толстохлебово.

Правда, вначале место показалось нам сырым и комариным, но, во-первых, это было после дождя, а во-вторых, лучшего в окрестностях действительно не было.

Сейчас же закипела работа. Мика с летописцем установили палатку, чтобы провести в ней первую ночь, пока не будет построено капитальное жилище. Между прочим, с трудом нашли для нее ровное местечко – везде ямы, пни, колодник. Колья совершенно не забиваются – земля пружинит, как трясина, а потом вдруг весь кол целиком проваливается куда-то вниз. Часто туда же проваливаются и ноги. Поневоле начинаешь верить в существование подземного царства.

С палаткой мучились долго, пока не догадались привязать оттяжки к корням деревьев, ободрав с них предварительно слой мха и раскидав подушку хвои.

Николай Петрович быстро соорудил для себя подобие чума – поставил конусом штук пятнадцать жердей и обернул эту конструкцию плащ-палаткой, развел костер и дымокур для оленей.

Мужчины принялись за постройку постоянного жилища на время штурма Грандиозного. Между двумя огромными кедрами прибивается толстая жердь, на нее кладутся одним концом другие жерди под углом около 30° к земле. Сверху все это предстоит покрыть лапником. Обычно тофалары кроют свои чумы корой лиственницы, но у нас поблизости ее нет – кругом пихта, ель и кедр.

Вечером разожгли два больших костра и устроились подле них писать прощальные письма. Ведь завтра от нас уходит Николай Петрович с Борисом, обрывается последняя ниточка, связывающая нас с «Большой землей», с цивилизованным миром, где спят на кроватях, ездят в поездах и покупают в магазинах хлеб и даже сахар.

Все жмутся к огню, стараясь в одно и то же время и не сгореть, и получить побольше света и тепла, и пишут. По лицам блуждают неясные улыбки, иногда пишущий вдруг уставится в костер, долго о чем-то думает, а потом снова пишет. Хочется и рассказать о Саянах, о походной жизни, и не хочется пугать своих родных, особенно беспокойных мам, описанием дождей, непроходимой чащи и чрезмерного аппетита. Но Лешка все-таки отправил в письме небольшой список блюд – странички на две мелким почерком, – которые он хотел бы получить, вернувшись домой.

23 августа

День двенадцатый 

Нас разбудил Николай Петрович: «Вставайте, ребята, мне пора ехать». Утро было сырое, промозглое.

Перед расставанием совершился церемониал обмена кружками между Николаем Петровичем и Лехой (мы отдали большую кружку, а получили маленькую), старику дали на дорогу сахару, отмотали метров пятьдесят сатурна.

Наконец все приготовления были окончены, олени и сбруя отобраны. Николай Петрович попрощался со всеми за руку, Борис тоже. Мы им, а они нам пожелали счастливого пути. Караван тронулся и через несколько минут скрылся за деревьями.

Итак, мы остались одни. Теперь пройдет еще много дней, прежде чем мы увидим других людей. Скептики предрекают, что мы скоро опротивеем друг другу, станем злыми, нервными и раздражительными. Оптимисты возмущенно отвергают это предположение, как клевету.

Будущее покажет, кто был прав.

После завтрака состоялось «причастие»: завхоз с бутылкой диметилфталата обошел всех и каждому налил в ладонь немного драгоценной жидкости, и каждый бережно и благоговейно помазал ею лоб, щеки, шею, руки.

Затем началась работа по благоустройству лагеря. Мика с Владиком были назначены пильщиками, я – обрубщиком, Танюшка – переносчиком лапника. Саша с Аликом покрывали шалаш лапником, Леха, как всегда, перекладывал мешочки и их содержимое с места на место, Петя занимался хозяйством.

В пять часов поступил необычайно радостный приказ: кончать работу, мыться и готовиться к обеду. Все с восторгом повиновались. Вернувшись к шалашу, мы обнаружили просторное и удобное жилище на том месте, где вчера торчали голые жерди в два слоя. Первым слоем были положены по диагонали длинные ветки как обрешетка, а на них короткие пушистые лапы. Шалаш получился широкий, глубокий и уютный. В одном его конце устроили кладовую для продуктов, в другом – склад рюкзаков. На кедрах прибили четыре полочки: книжную для дневников и карт, посудную для патронов и для умывальных принадлежностей, вбили колышки для штормовок, оружия, фотоаппаратов. Была изготовлена даже мебель – восемь чурбачков, по первоначальному плану именовавшихся стульями, но впоследствии использовавшихся как обеденные и письменные столы, а также как верстаки.

Итак, наш город заложен. Перед шалашом у нас Таганская площадь, там, где стоит палатка, – Красная площадь, у Пихтового ручья – набережная, а там, где привязаны олени, – Сельскохозяйственная выставка.

Ближе к вечеру Алик отправился пасти наших двух оленей. Мы мирно сидели у костра и ждали обеда, когда невдалеке гулко раздались пять выстрелов, следовавших один за другим.

Минут через десять появился взволнованный Алик и заявил, что стрелял в медведя. Мы выслушали его рассказ с раскрытыми ртами.

Алик сидел на пне и строгал палочку, олени лежа жевали жвачку. Вдруг они встали на ноги и беспокойно завертели головами. Алик поднял голову и увидел невдалеке большого бурого мишку цвета прошлогодней хвои. Он ходил по поляне и ел чернику.

Алик пробовал кричать на него: «Уходи дурак, я же тебя сейчас убью!» – кидал в него сучьями, но медведь не обращал на это никакого внимания. Тогда Алик стал за дерево и выстрелил. После первого же выстрела медведь бросился наутек. Как в мультипликационном фильме, он переплыл через колдобину и пропал, потом показался еще раз на пригорке и исчез. Следов крови найти не удалось – второпях Алик все пять раз промазал.

Рассказ вызвал бурную реакцию. Охотники сразу размечтались об охоте на медведя и про себя, наверное, уже представляли, как положат в комнате большую шкуру и на вопросы знакомых будут небрежно отвечать: «А, этот? Этого я привез из Саян». Фотографы убивались, что пропали такие уникальные кадры, а Мика со скорбным лицом сидела у костра, ни на кого не смотрела и только временами шептала: «Хочу увидеть медведя».

После солнечного дня наступила ясная холодная ночь. В 11 часов вечера градусник показывал 4,5° тепла.

У завхоза сегодня было беспокойное дежурство. Он то и дело терял посуду: то кастрюли, то миски, то ложки и каждый раз поднимал панику. Кончилось тем, что он решил ввести новый порядок, по которому дежурные должны были передавать посуду следующим дежурным под расписку.

Наверное, наш завхоз – первый бюрократ, которого видят Саяны!

 

24 августа

День тринадцатый 

Завтрак был калорийный, так как две группы уходили в разведку. Правда, он достался не всем. Мика и летописец пили какао из одной кружки и так тряслись над ним, что, в конце концов, опрокинули его в костер.

Леха, Владик и Мика направились в цирк, Сашка и я – на ближайшую вершину, чтобы оттуда посмотреть удобные подходы к пику. Вышли все вместе под руководством Лехи, который уже побывал тут во время разведки. Рядом с нашим лагерем через Пихтовый ручей лежит бревно, которое мы используем как переправу. Через Кизир переправились тоже по двум лежащим в воде стволам.

Дальше Леха ведет нас по каким-то, одному ему известным, приметам, через небольшие болотца, по скользким мокрым бревнам и, наконец, выводит на небольшой хребетик в тайге, идущий почти параллельно Казыру, несколько отклоняясь к югу.

Около получаса идем по хребетику. Слева глубокая низина со зловеще поблескивающей черной водой. Дальше мы минуем два солнечных золотистых озера. Это – озера мертвых деревьев. Сквозь неглубокую воду просвечивают стволы, лежащие в разных направлениях и покрытые коричневым илом. Неподвижная поверхность воды отливает на солнце тусклым золотом, и в ней отражаются стоящие по берегам деревья. Вековым покоем веет от этих озер. Хребетик приводит к большому ручью, примерно с Пихтовый, который прыгает с уступа на уступ, образуя лесенку водопадов. Он необычайно красив – пенистая лента в отвесных берегах среди дремучей тайги. Ребята окрестили его ручьем Разведчиков. Здесь две группы расстались.

Наш путь лежал прямо вверх.

Часа через полтора мы, потерявшие последние остатки диметилфталата, все облепленные мошкарой и перемазанные черникой, вылезли на совершенно безлесный пустырь, возвышающийся над долиной. Отсюда главная вершина Грандиозного кажется совсем близкой, а цирк и все подходы видны как на ладони. Из цирка вылетает двойной водопад, на половине падения скрещивающий свои струи в виде буквы X. Это исток ручья Разведчиков. Цирк с виду мрачный и сырой, видны пятна растрескавшегося снега.

Мы засняли всю открывающуюся панораму во главе с Грандиозным, а на оставшихся кадрах запечатлели друг друга для истории: с фотоаппаратом и биноклем, с ножом, ружьем, ледорубом и устремленным вдаль орлиным взором.

Потом я стала зарисовывать расположение хребтов, а Сашка в бинокль разглядывал долину, пытаясь высмотреть там троицу разведчиков. Вдруг он весь вытянулся и сказал небрежным тоном: «Хочешь, я тебе покажу медведя». Прямо под нами, на пологом зеленом склоне долины шевелилось и передвигалось большое темное пятно.

В бинокль совершенно отчетливо был виден большой и толстый бурый медведь. Он ходил вверх и вниз по склону и, очевидно, ел чернику.

У инструктора загорелись глаза. Он скомандовал: «Кончай рисовать, пошли вниз», – и, сняв с плеча малопульку, воинственно щелкнул затвором. Но не успели мы спуститься и на тридцать метров, как медведь вдруг забеспокоился, завертелся, а потом быстрым галопом, совершенно неожиданным для такого толстого зверя, помчался к ближайшему кустарнику и пропал в нем. Искать его там было бы совершенно бесполезно, а потому мы скрепя сердце стали спускаться старой дорогой. В лагерь вернулись в пять часов.

Остаток дня незаметно прошел за подготовкой снаряжения. В альпенштоки вставляются ледовые наконечники, вместо обычных, точится ледоруб, отрикониваются ботинки инструктора, Танюшкины и мои.

Саша и Петя организовали настоящую сапожную мастерскую и, не смолкая, стучат молотком и топором. Лапой им служит ледоруб. Ровно в девять мы, если можно так выразиться, сели за стол. Ведь к этому времени должны были вернуться наши разведчики. Пообедали, стемнело, а их все не было. Мы решили, что они заночевали где-нибудь в пути, застигнутые темнотой, и сильно им сочувствовали: ведь у них не было с собой ни продуктов, ни теплых вещей, ни даже топора.

Алику все мерещились в шуме реки какие-то голоса и тяжелые шаги, и он, чтобы отвлечься от грустных дум, принялся ставить тесто для завтрашних лепешек.

И вдруг среди кромешного мрака из-за Пихтового ручья явственно раздались крики, которые уже никак нельзя было спутать с шумом реки. Они возвращались! Мы так дружно завопили в ответ, что Майнала испугалась и тоже стала подвывать. Нужно было бы выйти навстречу, но, как всегда бывает в таких случаях, батарейный фонарь куда-то запропастился, а у жучка перегорела лампочка.

Поэтому единственно, чем мы могли помочь своим – это криками, на которые и не скупились.

Прошло еще не менее получаса взаимных перекличек, пока к костру из темноты не вынырнули три знакомые фигуры. Все это время, пока мы перекликались, они шли только от Кизира до Пихтового – расстояние, которое днем мы проходим за десять минут.

Первое, что спросил Лешка, было: «Что, Сашка очень сердится? Ругается или молчит?»

Конечно, им было не до рассказов, и поэтому мы без лишних слов пододвинули котелки с супом и кашей. Съели они все моментально, а вот напоить их так и не удалось. Они выпили весь оставшийся чай, еще несколько котелков воды, но не утолили жажды. Даже улегшись в мешок, Мика продолжала просить пить.


Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru