Гляциологическая экспедиция на Шпицбергене



Гляциологическая экспедиция на Шпицбергене

Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский

«К высокой вехе прикрепили алюминиевую фляжку, внутрь которой положили специальную записку на русском и английском языках. В ней сказано, что здесь находилась летом 1965 года временная гляциоклиматическая научная станция Шпицбергенской экспедиции Академии наук СССР «Ледниковое плато Ломоносова».

Хочется верить, что когда-нибудь через много лет другие исследователи смогут обнаружить захороненные под снегом и льдом остатки нашей станции и продолжить в этом месте начатые нами работы».

 

Цель книги

«Хорошо известно, что первые впечатления от увиденного и пережитого обычно наиболее сильные и эмоциональные. Вот почему во втором издании этой книги нашли отражение главным образом впечатления автора, полученные им на Шпицбергене во время работ первой советской гляциологической экспедиции. Вместе с тем автор учел пожелания читателей и по возможности расширил познавательный и исторический материал, который служит своеобразным фоном всей книги и помогает лучше и ближе познакомиться с этим удивительным высокоширотным архипелагом».

 

Арктический опыт автора

«Выдающийся американский художник Рокуэлл Кент однажды заметил: «Некий мудрец учил нас «прицепить» свою телегу к звезде. Так я и сделал. Звезда оказалась Полярной...» Мои детские годы были озарены светом этой же звезды. Я родился в семье полярника — путешественника, журналиста, писателя, моряка, участника многих морских и воздушных экспедиций, проведенных еще на заре освоения Советской Арктики — в
20-х и 30-х годах. В нашей небольшой московской квартире на Тишинке часто собирались многочисленные друзья и соратники отца — моряки, летчики, ученые, зимовщики... Это были незаурядные люди, обладавшие несгибаемой волей, сильным характером и мужеством, удивительным умом, знаниями, начитанные, с юмором. Мне повезло: с детских лет я мог часто слушать их увлекательнейшие рассказы о героическом штурме Крайнего Севера, быть первым читателем многих газетных и журнальных очерков и книг отца, посвященных освоению Арктики. Вот почему узнал я Страну полночного океана намного раньше, чем удалось попасть туда.

Такое время наступило в суровую годину Великой Отечественной войны. После окончания курсов полярных работников Главсевморпути меня, семнадцатилетнего парня, направили радистом на одну из чукотских полярных станций, а через год — на линейный ледокол. Так детская мечта об арктических путешествиях обрела реальность в 1944 году. И когда через три года настала пора учиться дальше, пошел, не раздумывая, на кафедру североведения географического факультета МГУ. Потом начались полярные экспедиции — самое интересное и незабываемое время. Каждая новая поездка на Север постепенно открывала его удивительный мир — суровую красоту дикой природы, простых и вместе с тем чем-то необычных людей, которых независимо от профессии, возраста и положения называют кратко полярниками, а память как бы воскрешала историю и обогащалась увиденным».

«Все мои полярные экспедиции не были простым повторением ранее совершенных путешествий. Постепенно Арктика с ее холодными морями и полями дрейфующих льдов, научными станциями и маленькими поселками, островами и ледниками, долгим мраком полярной ночи и непривычным круглосуточным светлым днем, ураганными ветрами и красочными сполохами и, наконец, с замечательными людьми, живущими и работающими в краю высоких широт, становилась для меня все более близкой и знакомой. Около 40 лет прошло со дня первого посещения Арктики, но она продолжает волновать и притягивать к себе по-прежнему...

Работая продолжительное время на архипелаге Шпицберген, изучая его ледники, встречаясь с советскими шахтерами, моряками, летчиками и коллегами из других экспедиций, а также с жителями соседних норвежских поселков и зарубежными исследователями, я набрался смелости и взялся за перо, чтобы рассказать о том, что интересного удалось мне увидеть и узнать здесь. Так в 1975 году появилась книга «Между полюсом и Европой»...

С 1968 года институт перестал проводить работы на Шпицбергене. «Руководство отдела гляциологии «сменило» мой привычный северный курс на... южный. Летом 1968 года начались многолетние исследования ледников Памира, и меня назначили начальником Таджикско-Памирской высокогорной аэрогляциологической экспедиции. Благодаря такой резкой перемене я впервые в жизни очутился рядом с заоблачными снежными вершинами, лежащими на высоте более 7000 метров! Передо мной открылась редкая возможность познакомиться со Средней Азией — краем величайших контрастов природы...»


 

Гляциология как наука

«Что же такое гляциология? Это название образовано из двух слов: латинского glacies (лед) и греческого logos (учение). Сравнительно молодая наука гляциология «родилась» в конце XVIII века в Альпах. Первоначально она представляла ледниковедение. В наше же время гляциологи изучают разные виды льда: подземный, атмосферный, морской, озерный, речной, снежный покров, ледники... Вот почему гляциологию стали называть наукой о всех видах природного льда на поверхности земли, в атмосфере, гидросфере и литосфере. Наконец, совсем недавно некоторые крупные ученые предложили новое трактование, рассматривая гляциологию как науку о природных системах, в которых лед играет главную роль...»

«Планомерное изучение ледников началось недавно. Особенно интенсивно оно стало развиваться в конце 50-х годов нашего века, во время грандиозного научного мероприятия, получившего название «Международный геофизический год (МГГ)». Благодаря этим работам наши знания о современном оледенении земного шара заметно  расширились».

«…сегодня гляциологические исследования имеют непосредственное народнохозяйственное значение, вот почему уже сейчас требуются квалифицированные советы ученых-гляциологов при решении важных проблем, связанных с развитием гидроэнергетики и горнодобывающей промышленности, с сооружением различных дорог и строительством... Таким образом, помимо научного гляциология приобрела в последние годы все более заметное практическое значение, которое, несомненно, будет усиливаться  в будущем».

Особенности работы гляциолога

«Специфика работы людей этой довольно редкой профессии не позволяет им использовать свой отпуск летом. Наиболее благодатное время года они проводят не на берегу лучезарного моря или теплой реки, не в тенистой зеленой роще или сосновом бору, не в благоухающем саду или на изумрудном лугу, а в холодных и наименее изученных районах нашей планеты. Гляциологи стремятся познать и разгадать тайны природы самых суровых областей Земли, скрытые от человека в естественных холодильниках, всесторонне изучить их взаимосвязи с климатом и географической средой, выявить роль льда в развитии земного шара...

Уходя в свой научный поиск, исследователи ледников остаются лицом к лицу с коварными силами природы полярных областей и заоблачных вершин в любом районе любого географического пояса Земли. И хотя люди понимают, что в беде их не оставят товарищи по экспедиции, все же они в первую очередь должны рассчитывать на себя — на свои силы, умение, выносливость, рассудительность, терпение... Профессия ледоведа требует не только мужества, железного здоровья, знаний и выдержки, но и беззаветной любви и преданности своему нелегкому делу.

Так же как геологи и другие полевые работники, гляциологи ходят в маршруты. Маршруты бывают разными: сложными и простыми, легкими и тяжелыми, короткими и длинными, удачными и неудачными, даже веселыми или немножко грустными и уж совсем редко — скучными или неинтересными. Гляциологические маршруты пролегают не по земной тверди, а по льдам и снегам. Любой такой поход по ледникам — это не лыжная прогулка где-нибудь в Подмосковье. Гляциолог всегда обязан быть начеку. Часто идущего по ледяному бездорожью подстерегают бездонные пропасти — узкие и широкие трещины, предательски прикрытые ненадежными «мостами», созданными снегом и ветром. Летом, когда снег стаивает с поверхности концевой части ледников — языков, перед взором исследователей открывается хаос голубого льда, напоминающий гигантский лабиринт, который, случается, не всегда можно пройти благополучно, и любая ошибка может стоить очень дорого».

«Погода на ледниках высоких широт редко благоприятствует проведению исследований. Над головой полярного гляциолога чаще висят хмурые свинцовые облака, нежели приветливо синеет ласковое небо,  пронизанное теплыми солнечными лучами.

Характерные холодные штормовые ветры и злые метели-вьюги сбивают с пути человека, выматывают его силы, валят с ног, затрудняют дыхание, обжигают лицо, слепят глаза. Через мельчайшие поры в одежде снежинки ухитряются проникнуть внутрь, надоедливо лезут за ворот, туго набивают карманы одежды и рюкзаков. Посреди всего этого снежного безумия наперекор стихии прилепилась к поверхности ледника такая тонкая и такая беззащитная палатка. В океане снега и ветра это крохотная песчинка, но она совершенно необходима любому полевому исследователю...

Летом проведению маршрутов сильно мешают потоки талых вод, порой широко разливающиеся по поверхности ледника в виде настоящих рек и озер, и снежно-водяные болота. Часто занавес тумана со всех сторон окутывает ледник сырой ватной пеленой. Тогда быстро исчезают далекие и близкие ориентиры — горы, скалы, заливы, озера, морены, снегомерные вехи-рейки...

Редко, но бывает и такое благодатное время, когда скупая погода нет-нет, да и расщедрится и подарит гляциологам тихие безоблачные дни без туманов. Тогда быстро забываются все невзгоды, тяготы жизни человека, лишенного многих элементарных удобств».

«В различных районах земного шара созданы многочисленные обсерватории и научные станции, где в труднейших природных условиях исследователи изучают повадки «холодильников» нашей планеты».

«Об этом хорошо сказал однажды В. С. Корякин перед выходом в дальний маршрут: «Специфика нашей профессии — работать в таких местах, где люди бывают нечасто. Поэтому перечислить своих  предшественников нетрудно. Нам ходить их маршрутами, пересекать те же ледники, форсировать те же речки, пробираться по тем же скалам — и каждая деталь в их записках имеет значение. Эти люди были первыми... И хотя многих из них давно уже нет в живых, они словно продолжают свою работу нашими руками. Нам и легче, и труднее одновременно. Легче потому, что мы идем по известным местам, у нас есть карты, вертолеты, рации... Труднее потому, что мы обязаны, мы должны найти и узнать что-то новое, постараться превзойти своих предшественников. А ведь это были незаурядные люди, благородную память о которых мы сохраним навсегда...»

 

Ледники

«...Каждый год триллионы тонн снега выпадают из атмосферы на поверхность нашей планеты. Ежегодно в северном полушарии сезонный снежный покров устанавливается на огромной площади, почти равной 80 миллионам квадратных километров, а в южном — на территории, вдвое меньшей.

Снег рождается в облаках, то есть там, где относительная влажность воздуха достигает 100 процентов. Чем выше температура воздуха, при которой появляются на свет бесчисленные разновидности снежинок, тем больше их размеры. При температурах, близких к нулю градусов, обычно наблюдаются крупные хлопья, которые образуются в результате смерзания отдельных маленьких снежинок. Самые же мелкие снежинки возникают при низких температурах.

Но вот атмосферные кристаллы отложились на поверхности ледника и образовали на нем снежный покров. На его плотность и строение заметно влияют температуры воздуха. Более высокие способствуют тому, что снежные частицы слипаются между собой и тем самым создают весьма компактную массу. Поднявшийся ветер может поднять и перенести снег в приземном слое с одного места на другое, превратив их в мельчайшие обломочки, лишенные прежних ажурных лучей. Чем сильнее ветер, тем больше снега «сдерет» он с поверхности, тем плотнее его «упакует». Но частицы снега не могут путешествовать бесконечно: они или тесно прижмутся друг к другу и застынут в виде твердого сугроба, или в конце концов испарятся. За несколько часов штормовой ветер «вырезает» особенно плотные гребни — заструги, которые нога человека не в состоянии продавить».

«Приходит зима, и весенние лучи солнца все выше поднимаются над горизонтом. Они пытаются растопить снег, накопившийся в холодное время года. Но снег начинает таять только тогда, когда теплый воздух сможет нагреть его до нулевой температуры. Поскольку на таяние расходуется очень большое количество тепла, воздух в многоснежных районах земного шара прогревается медленнее и его температура продолжает долго оставаться относительно низкой. Вот почему в Антарктиде и высокоширотной Арктике, а также на высочайших горах планеты обычно не хватает скупого летнего таяния, чтобы растопить за короткий срок весь сезонный снег. С наступлением очередной зимы на перелетовавший остаток прошлогоднего снега откладывается новый слой, а еще через год — другой... Таким образом, постепенно накапливаются и спрессовываются огромные массы многолетнего снега и фирна. Из этих пластов со временем образуется лед. Достигнув некоторой толщины, он начинает крайне медленно двигаться благодаря действию силы тяжести. Попав в более теплую зону, масса льда «разгружается» — тает... Всю эту сложную природную систему-поток, возникшую из снега, фирна и льда, называют ледником. Для его нормальной «жизни» необходимо преобладание твердых атмосферных осадков над их таянием и испарением.

Итак, однажды возникнув, ледники непрерывно двигаются. По сравнению с ветром или рекой скорость их ничтожно мала. Благодаря движению глетчеры проявляют геологическую деятельность: эрозию ложа, перенос и отложение грунта. Ледники способствуют тому, что климат их регионов изменяется в сторону, благоприятствующую их развитию. Установлено, что лед «живет» внутри ледников необычайно долго. Одна и та же его частичка может существовать сотни и тысячи лет и в конце концов растаять или испариться.

«Конечно, я не одинок, когда испытываю благоговейный трепет при виде первых снежинок, падающих на землю мягким белым дождем,— пишет в первой главе своей книги «В мире льда» американский ученый-гляциолог Джеймс Дайсон.— Они воскрешают в моей памяти все, что я знаю об их удивительном происхождении и их влиянии на мир, в котором мы живем. Вероятно, ни одно атмосферное явление не вызывает таких противоположных чувств, как снег. Ребенку, стремительно несущемуся с горы на санках, он доставляет огромное удовольствие, а те, кому приходится очищать дороги от снега, проклинают его на чем свет стоит. Но каковы бы ни были наши чувства, снег из года в год появляется в определенное время».

 «В настоящее время ледники занимают свыше 16 миллионов квадратных километров поверхности планеты, что составляет около 11 процентов ее суши. Если бы удалось положить все эти льды на небывалые по размерам весы, то, чтобы их уравновесить, потребовалось бы найти фантастически огромную гирю весом 24 миллиона миллиардов тонн!

Крупнейшие ледниковые покровы распространены в полярных районах. На долю Антарктики и Арктики приходится свыше 99 процентов площади оледенения Земли. Не будь на нашей планете этих полярных холодных «шапок», ее климат был бы значительно более равномерным и более теплым от экватора до полюсов и не было бы такого разнообразия природных условий, какое имеется сейчас».

«Ледники не только существенно влияют на климат, но и воздействуют на жизнь и хозяйственную деятельность людей, живущих по соседству с ними. Человек вынужден считаться с необузданным «характером» ледников. Временами они «пробуждаются» и представляют серьезную опасность.

Грандиозные скопления снега и льда в горах нередко порождают такие стихийные явления природы, как грязекаменные потоки — сели, лавины, внезапные катастрофические подвижки и обвалы концевых участков ледников, подпруды рек и озер, наводнения и паводки. Стихия выводит из строя горные автомобильные и железные дороги, мосты, линии связи и электропередач, разрушает отдельные строения и даже уничтожает целые населенные пункты...»

«Многие ледники заканчивают свое движение поблизости от населенных пунктов, морских портов, различных дорог, линий связи, полярных станций, рудников... Такое соседство таит в себе одновременно и пользу, и опасность. С одной стороны, ледники снабжают питьевой и технической водой человека и его хозяйство, а с другой — они представляют дополнительные хлопоты, так как могут быть источником катастроф».

 

Прежние экспедиции на Шпицбергене

1.Зимовка на Шпицбергене экипажа парохода «Декабрист».

«С островом Надежды, расположенным недалеко от южной оконечности островов Западный Шпицберген и Эдж, связана трагическая эпопея крупного грузового парохода «Декабрист». Ноябрьским утром 1942 года на судно, шедшее в Норвежском море без сопровождения, напали три немецких самолета-торпедоносца и семь пикирующих бомбардировщиков. Получив пробоину, «Декабрист» начал быстро крениться на левый борт. Капитан вынужден был отдать приказ покинуть погибавший пароход, и вскоре четыре шлюпки, в которых разместилось 80 моряков, отошли от его борта.

15 ноября две шлюпки (другие две пропали во время шторма) уткнулись в берег небольшого острова Надежды. Матросы, ушедшие на разведку, нашли маленький норвежский домик, бочку с бензином и мешок муки.

Наступила долгая полярная ночь. Холод и болезни пощадили только четырех членов экипажа «Декабриста»: капитана С. П. Беляева, женщину-фельдшера Н. М. Наталич, матросов П. Лобанова и В. Бородина. Неутомимый капитан уже в марте 1943 года начал деятельно готовиться к большому походу в Мурманск, для чего сделал на шлюпке мачту, руль и другое снаряжение... Но уйти самим не удалось: к острову подошла фашистская подводная лодка и пленила «робинзонов» военного времени. Три моряка (четвертый умер от цинги уже на лодке) были доставлены в Тромсе и отправлены в концлагерь на северо-востоке Норвегии. Здесь их спасли бойцы Советской Армии в конце войны.

В 1975 году, в 30-ю годовщину разгрома гитлеровской Германии, на остров  Надежды пришли два советских корабля — один из Мурманска, а другой из Баренцбурга. Дизель-электроход «Индигирка» доставил на маленький норвежский остров делегацию Мурманского морского пароходства, а небольшой буксирный пароход «Коммунар»— делегацию советских горняков во главе с консулом СССР на Шпицбергене С. Л. Гребневым. Эта экспедиция установила здесь памятник 77 погибшим советским морякам парохода «Декабрист»...

2.Трансарктический перелет одномоторного аэроплана.

«Незадолго до прибытия дирижабля «Италия» из Европы на Шпицберген здесь завершился 16 апреля 1928 года очень рискованный и смелый трансарктический перелет одномоторного американского аэроплана на лыжах. Его экипаж состоял из полярного исследователя и авиатора Джорджа Хьюберта Уилкинса и первоклассного полярного пилота Карла Бенджамина Эйельсона. Их большой маршрут протяженностью около 3500 километров был выбран не через Северный полюс, а южнее — с мыса Барроу на Аляске через Ледовитый океан на Шпицберген. Перелет продолжался свыше двадцати часов. Наибольшие испытания выпали на долю летчиков уже в самом конце, когда они вынуждены были из-за неожиданно налетевшей сумасшедшей пурги сажать свой самолет почти вслепую на берегу Шпицбергена».

3.Попытка полярной экспедиции на подводной лодке.

«Интересно, что через полгода после этого головокружительного перелета неугомонные Уилкинс и Эйельсон стартуют уже по другую сторону планеты — на ледяном материке Антарктида. Именно там во время полетов в районе Южного полюса у Джорджа зародилась новая необычная идея — организовать полярную экспедицию на... подводной лодке, чтобы достигнуть на ней Северного полюса. Для этой цели исследователь арендует у морского министерства США за... 1 доллар (по американским законам нельзя было предоставить бесплатно!) небольшую устаревшую лодку 0-12 и называет ее «Наутилус». В научную группу вошел известный норвежский полярный геофизик профессор Харальд Свердруп. Вместе со своими коллегами он должен был заниматься проведением метеорологических, океанографических и других исследований.

15 августа 1931 года «Наутилус» прибыл в Грен-фьорд, избранный местом базы на Шпицбергене, а еще через три дня покинул его.

На пятые сутки плавания из-за сплошных льдов к северу от архипелага предстояло погружение в воду. В это время раздался взволнованный голос вахтенного механика лодки:

— Мы потеряли руль глубины!

Дальнейшее пребывание во льдах могло окончиться катастрофой: ослабли заклепки и открылась течь. Уилкинс решил продолжить поход по чистой воде. Во время его «Наутилус» специально погрузил под лед носовую часть, и научный персонал смог выполнить некоторые исследования. Во время лавирования между льдами субмарина достигла рекордной северной широты: почти 82-го градуса. После этого экспедиция вернулась в Грен-фьорд, а затем покинула Шпицберген.

Джордж Уилкинс умер в 1957 году в возрасте 70 лет. Согласно завещанию старого полярника, его прах был доставлен в 1958 году на американской подводной лодке «Скат» на полюс и там развеян».

 

Ледовый пейзаж

«За какие-нибудь минут пятнадцать небосвод сбросил с себя серую вуаль облачности, и лишь далеко-далеко, на самом горизонте, туман еще продолжал лизать край ледникового плато.

В солнечных лучах засверкали тончайшие серебристые кристаллики снега, которые метеорологи называют удивительно точно — ледяные иглы. Они настолько миниатюрны, что сразу их и не заметишь. В отличие от привычных всем нам снежинок эти иголочки не падают, а слегка парят или плавают. Над поверхностью плато заструился воздух, словно обрадовался появлению солнца. Он придал окружающей природе необычный вид — подобие картины, наблюдаемой при дрожании ненастроенного изображения в телевизоре.

На многие километры вокруг простиралась безжизненная, уходящая вдаль снежная пустыня ледникового плато. Гигантскую работу должна была проделать здесь Снежная королева, чтобы надежно укрыть свои чертоги толстым белым одеялом. Куда только ни посмотришь — кругом снег, снег и снег.

В нескольких километрах отсюда горделиво изогнул свою исполинскую покатую «спину» темно-коричневый нунатак Терьер. Правее его, внизу, виднелась узкая лента Ис-фьорда, а за ним отчетливо выделялись дальние гряды острых гор. Сейчас они поражали нас своими картинно резкими очертаниями на фоне очень синего неба. Далеко на севере выглядывала заснеженная макушка наивысшей точки архипелага — горы Ньютона, а на востоке, под мохнатыми шапками облаков, висящих за невидимой отсюда широкой полосой пролива Жиневра, голубели неясные, расплывчатые очертания четвертого по величине острова Шпицбергена, носящего имя Баренца...»

«Вскоре непроглядный туман заполнил плато. Затем прошел сильный снегопад, создавший благоприятные условия для очередной метели. Нужен был лишь ветер. И он не задержался.

Как обычно, сначала зашуршала поземка. Прошло немного времени, и вот уже оторванный от поверхности снег устремился в сторону Ис-фьорда. Когда скорость ветра перевалила за 30 метров в секунду, все смешалось в ревущем океане снежного смятения и началась проверка на надежность наших станционных сооружений. Что не понравилось пурге — унесла с собой, как пушинку. Оборванные концы антенны и противовеса в считанные минуты были засыпаны свеженаметенными сугробами-валами».

«Однообразия в природе, к счастью, не бывает, и долгое безумство метели, издевательски превращающей календарное лето в зиму, сменяется несколькими чудесными днями. Ветер успокаивается, и длинные шлейфы сугробов застывают вокруг палаток, на снегомерной площадке. Исчезают темные, набухшие снегом облака, и мы спешим насладиться чистым синим-синим небом и даже ухитряемся слегка погреться под лучами светила. После почти непрерывных снежных буранов и полного отсутствия видимости такой резкий погодный контраст воспринимается человеком как-то по-особенному. Окружающий нас воздух становится изумительно чистым и неправдоподобно прозрачным — даже очень-очень далекие пики гор, обычно еле видимые невооруженным глазом, теперь четко, едва не графически, выделяются на небосводе.

Июль — самый теплый месяц на Шпицбергене. Но даже в это наиболее приятное и мягкое время года средняя месячная температура воздуха на нашей станции оказалась отрицательной. Июль запомнился нам и обилием туманов. 23 дня мы «витали» в густых, непрозрачных облаках, плотно накрывавших плато».

«В середине июля радистка из Пирамиды Нина Чекаева сообщила, что у них на берегу Билле-фьорда «погода, как в Сочи: 15 градусов тепла». В это же самое время у нас было холоднее на 10 градусов. Но даже максимальную летнюю температуру воздуха, которую удалось наблюдать на станции в этот день — 5 градусов тепла, мы восприняли как настоящую жару!»

«Наступил последний месяц календарного лета. И в первый же день августа к нам на плато явилась неожиданно ранняя зима. Целую неделю мы находились в плену беспросветных туманов, сильных метелей и снегопадов. Тоненький столбик ртути термометра надолго опустился ниже отметки ноль градусов. Все вехи, словно по команде Снежной королевы, стремительно «зарылись» в свежий снег, прирост  которого сделался очень заметным.

Всесоюзное радио сообщало в последних известиях, что в столице жаркий и ясный солнечный день, осадков нет и не ожидается. Я живо представил в тот момент, как в Москве около станций метро, в палатках и на шумных рынках бойко продают свежие цветы, а у нас на ледниковом плато царила настоящая зима. Август — и пурга, такая пурга, что палатки скрылись под снегом!

Наконец солнышко, по которому мы успели так соскучиться, прорвало плотную многоярусную облачную блокаду и повисло над головой. По крышам палаток вскоре заструились змейки талой воды, и едва заметно начал подниматься над ними парок. Снегомерные рейки «сделались» длиннее: осел вокруг них снег».

«...Два месяца назад мы летели с берега Билле-фьорда сюда, на плато, сейчас тем же путем возвращались назад — к морю, людям, шумной жизни, отчего, честно говоря, успели отвыкнуть. Ледник Норденшельда, над длинным «телом» которого мы сейчас парили, ухитрился за несколько декад освободиться от снежного одеяния, прикрывавшего лед, и выглядел теперь по-иному: открылись невидимые ранее трещины, грозно вздымались крутые уступы ледопада, появились новые промоины, снежные болота и озера, стремительные речушки, ручейки и воронки естественных колодцев, куда устремлялись тысячи тонн талых вод…

Наверное, не прошло и десяти минут полета, как внизу оборвался длинный ледниковый язык и зарябила широкая синяя лента Ис-фьорда. Вскоре и она замкнулась — под вертолетами замелькали дома и машины... и люди, много людей... Пирамида! Сделав большой круг над поселком, обе машины берут курс на стадион-вертодром».

«Через иллюминаторы вижу быстро убегающий назад поселок, берега широкой долины Мимер, маленькие, будто игрушечные, пароходики, стоящие в бухточке и ожидающие своей очереди к причалу, массивные горы, без которых немыслим пейзаж Шпицбергена. Они гордо вздымаются над заливом, а частокол их неприступных башен-вершин напоминает средневековые каменные замки-крепости. Мне лучше видна противоположная сторона Ис-фьорда. Там полупрозрачные облака сделали горы одной высоты, отрезав у них, как по линейке, вершины, а у подножий этих утесов-великанов вьется тонкой полоской сероватый туман. Но вот стена гор расступилась, и открылось широченное горло Сассен-фьорда...

По мере приближения вертолета к Баренцбургу туман стал рассеиваться, кое-где еще цепляясь за отвесные скалы, омываемые водами Ледяного залива. За то время, пока мы жили на плато, каменистые берега фьорда очистились от снега, а отдельные участки тундры даже покрылись чудесным зеленым ковром».

 

Особенности передвижения и ориентирования на леднике

Передвигаться исследователям приходилось очень медленно — со скоростью не больше одного километра в час. «Полозья, сделанные из широких охотничьих лыж, ежеминутно тонули или вязли в мокром снегу и глубоких лужах, покрывавших поверхность морского льда. С большим трудом удалось добраться до противоположного берега Ис-фьорда. Перед самым ледником возникло новое препятствие — «бараньи лбы». Проходивший здесь в прежние времена язык ледника сгладил и отшлифовал скалистые выступы  коренных пород».

«На пути вставали крутые уступы ледопадов, разбитые глубокими расселинами на отдельные глыбы и блоки, напоминавшие то пирамиды, то колонны, то ровные плиты. Эти наиболее труднодоступные и опасные участки ледника приходилось форсировать с огромным напряжением физических сил и нервов. Природа словно нарочно создала здесь исполинские трещины-разломы, уходившие на десятки метров в глубь ледника Норденшельда. Некоторые из них были перекрыты снежными «мостами», которые из-за начавшегося таяния уже не могли удержать гляциолога. Чтобы не «нырнуть» ненароком вниз, приходилось двигаться с особенной осторожностью. Идущий первым все время прощупывал снег, а крепкая капроновая веревка, связывающая его с остальными, надежно страховала путников. Часто раздавался предупредительный оклик: «Осторожно, промоина!», «Берегись, трещина!», «Сложный участок!» Некоторые пропасти в последние дни уже успели открыть свои зловещие пасти, из которых неприятно тянуло холодом. В такие моменты возникало непроизвольное желание скорее миновать этот район «голубого ада».

«Сани-нарты, сделанные Володей Михалевым, утонули в снегу: необходимый груз продолжал расти, утяжеляя хрупкое сооружение. Укладкой деловито руководил Володя Корякин.

— Слушай, Володя,— обратился к нему Маркин.— А вы свой возок с места-то сдвинете? Больно он громоздкий!

За Корякина ответил Троицкий:

— Вы нам только помогите дотащить нарты до ближайшего перевала, а дальше они должны под гору сами ехать, только удерживай, чтобы не убежали.

Итак, все мы впятером становимся на время ледниковыми бурлаками. Впрягаемся в нарты, на которых груза, по оценке Корякина, до 300 килограммов. Пытаемся идти на лыжах, но из этого ничего не получается: постромки, связывающие нас с санями, держат на месте, словно якоря. Глубокий снег, насыщенный талой водой, мешает очень сильно. Ноги непрерывно проваливаются до колена, а полозья зарываются настолько, что перед нартами образуется настоящий снежный вал, который мы вынуждены тащить против своего желания. На наше счастье, резкий ветер дует не в лицо, а в спину.

— С таким тормозищем будем пахать целые сутки,— ворчит Михалев.— Ладно бы имели силу бульдозера!

— Скоро должен начаться спуск,— успокаивает нас Троицкий, уже ходивший по этому маршруту.

Через каждые несколько метров тяжелого пути слышится зычная корякинская команда: «Раз-два, взяли, еще взяли! Раз-два, сама пошла!» Правда, нарты от этого сами не идут. Трудно, но небезнадежно. Новое очередное усилие ледниковых бурлаков — и отвоевывается еще 20, еще 50, еще 100 метров. Частые недолгие остановки-передышки сменяются отчаянной борьбой за эти метры.

— Ничего себе спуск, Леонид Сергеевич! — в шутку замечаю я Троицкому во время краткого отдыха.

Но вскоре действительно начался более крутой спуск, и мы сразу же почувствовали некоторое облегчение».

«Назад идем по еле видимым следам. Порой они исчезают под слоем свеженаметенного снега, а через час теряются вовсе. Хорошо еще, что не надо тащить многопудовые нарты! Каким-то необъяснимым чутьем Корякину и Михалеву, возглавляющим группу, все же удается обнаружить в этой белой мгле нашу «дорогу жизни». Сейчас она связывает всех с базовым лагерем, а значит, с домашним теплом, жилищем, едой...

Часа через два вдали показалась совсем маленькая черная точка, затем другая, третья... Постепенно мы узнаем в них мачты антенн. Станция! Становится очень приятно, настроение у всех улучшается, даже прибавляются силы и непроизвольно ускоряется шаг. Как радостно видеть сейчас наш лагерь с развевающимся на сильном ветру красным вымпелом. Пройдено вроде бы немного — километров пятнадцать, а кажется, что не меньше ста!»

«Не прошло и 30 минут, как показался Грён-фьорд. Фурсов делает небольшой круг и садится на «свою» площадку. К борту вертолета подъезжает вездеход, и мы направляемся в поселок. После плавного воздушного полета земное путешествие отличается кошмарной болтанкой в течение всех 20 минут, которые приходится тратить, чтобы проехать пять километров. Резкие толчки и удары, критические уклоны  и повороты  «дороги», отчаянные спуски и подъемы.

Но вот вездеход врывается на северную окраину Баренцбурга и вскоре, громко урча, останавливается рядом с домиком ленинградской экспедиции».

«Все трое на лыжах. Без них и шага не ступишь — проваливаешься ниже колена. Иду головным, в моей руке начало стометрового провода. На другом его конце Маркин. Идущий с ним рядом Михалев напоминает сейчас дрессировщика. Только у него вместо хлыста и пики длинный снегомерный щуп с делениями. Наш «снежный командир» все время начеку — внимательно следит за движением своих товарищей, «связанных» проводом. Каждый мой «неверный» шаг тут же корректируется Володей: «Возьми влево, еще левей, прямо, чуть-чуть правее, так держи». Это делается для того, чтобы не искажался продольный створ снегомерной съемки, который должен проходить по прямой от места станции до его восточного «угла». Каждые 100 метров остановка: Михалев измеряет толщину снега, протыкая его своим алюминиевым щупом. Определить границу между сезонным снегом и фирном не очень просто, но Михалев  имеет огромный навык подобных работ на Полярном Урале и Кавказе, причем делает это легко, несмотря на то что вся верхняя толща ледника пропитана талой водой. Каждые полкилометра вырываем шурфы, чтобы определить плотность снежного покрова и выявить запасы зимней влаги.

Спуск с плато незаметен. Его самая высокая часть меньше всего напоминает собой горную вершину, у которой крутые склоны. Здесь, наоборот, они, как правило, очень пологие, иногда волнообразные. Когда я оглядываюсь назад, на моих товарищей, они часто исчезают из поля зрения, «пропадая» в ложбинах, заключенных между двумя ледниковыми холмами. Справа и слева по мере» нашего продвижения возникают до этого невидимые горы с оледенелыми боками. Километров через шесть мы сделали первое географическое открытие, а вернее сказать, поправку: ледник Урас спускается в направлении, противоположном указанному на топографической карте».

«Вскоре впереди показался крутой спуск, за которым открывалась равнина с разлившимися по ледяной поверхности голубыми озерами. Здесь, на высоте 620 метров над уровнем моря, мы отмечаем фирновую границу восточного склона плато Хольтедаля. Дальше уже нет снега и фирна — там зона так называемого ледяного питания».

«Обратный путь на станцию начинаем к утру в сопровождении дождя. Одежда быстро промокает, вода маленькими струйками просачивается на спину и в сапоги, а лыжи вязнут. Снег прилипает большими кусками и не дает скользить, приходится шагать на лыжах, с трудом отрывая их. Но обо всем этом забываешь, как только вспоминаешь, что нам довелось увидеть маленький клочок Земли, который не показан на картах, а может быть, никто и не видел.

Продолжением восточного маршрута стал западный. Он уходил в сторону Королевского ледника и Трех Корон. Прокладывать створ здесь оказалось намного сложнее: значительную часть времени приходилось двигаться в тумане, лишь изредка «подлавливая» ориентиры среди разорванных клубов».

«…До самого вечера шли они по леднику 14 Июля, на котором французы еще в прошлом году выставили снегомерные рейки на поперечном створе. После того как взяли по ним отсчеты, заночевали на морене, в трех километрах от конца ледника.

Проснулись под аккомпанемент дождя, но надо идти дальше. По мере подъема на вершину ледника горы впереди затягивались облаками, а снизу, за спиной гляциологов, надвигалась низкая облачность. Чем выше они поднимались, тем становилось прохладнее, и наконец, дождь перешел в снег, появились снежные «болота» и закрытые снегом трещины, в которые не раз стремились «нырнуть» нарты.

К полуночи сделали остановку, чтобы отдохнуть и поесть.

— Что будем делать? — обратился к уставшим и промокшим товарищам Анри.— Останемся ночевать здесь или пойдем на перевал?

— Есть резон устроить ночлег на перевале — ведь тогда сэкономим целый день,— предложил Володя.

И снова они двинулись вверх, таща за собой нарты. Постепенно склон становился более пологим, что предвещало близость перевала. Почувствовав это, путники приободрились. Принялись даже гадать: сколько метров до вершины — 50 или 500? Но прошли уже полтора километра, а ее все нет и нет, хотя, по всем расчета: она должна была быть совсем рядом.

Проснулись во второй половине дня. По аэрофотоснимкам oпределили свое местоположение и сделали наблюдения. Группа действительно находилась на перевале между ледниками 14 Июля и Исаксена на высоте около 1000 метров. Плато лежало на 200 метров ниже. Здесь уже можно было встать на лыжи.

Несмотря на «визиты» тумана-облака, накрывавшего много раз гляциологов, они благополучно спустились на плато. На его поверхности легкий морозец успел образовать ледяную корку, которую ноги легко продавливали».

«Очередная побудка произошла к вечеру 25 июля. Только тут трое гляциологов обнаружили, что находятся в районе трещин. И хотя видимости не было вокруг, требовалось идти дальше: приближалось контрольное время, назначенное Михалеву для выхода в эфир с берега Конгс-фьорда. Не очень разговорчивый Анри вдруг произнес: «Вени, види, вици». Но товарищи сразу же внесли поправку в это знаменитое изречение Юлия Цезаря, известившего сенат об одержанной им победе над Фарнаком («Пришел, увидел, победил»): «Какое уж здесь «види», когда такой туман, только «вени, вици»!»

В шесть часов вечера гляциологи продолжили свой путь по плато на юг, надеясь лишь на помощь буссоли Шмалькальдера.. Но от падения в трещины даже этот точный компас не мог уберечь людей. Поэтому то они сами, то нарты часто «повисали» над зловещими воронками пропастей. Вынужденные остановки тормозили продвижение вперед, срывали намеченный заранее путевой график».

Стали появляться ручейки, и наконец открылись ледниковые трещины — снег исчез с поверхности. Неожиданно наткнулись на какое-то озеро. Долго пытались найти его «изображение» на прошлогоднем аэроснимке, но смогли обнаружить только подобие этого озера, настолько изменилась его конфигурация за один год. Но даже такой ориентир был очень ценен. Затем Михалев каким-то чудом разглядел в сплошном тумане неясные очертания гор и закричал:

— Вижу горы!

— О, Володя! У тебя очень хорошие глаза! — воскликнул Анри Жоффрэ.

— Да нет! Просто у меня очень хорошие очки! — пошутил Михалев, страдавший небольшой близорукостью и носивший очки.

Теперь уже можно было спокойно определить свое местонахождение. Сориентировавшись, взяли правильное направление. Через некоторое время остались позади последние маленькие островки снега и дальше начинался оголенный лед. Лыжи пришлось положить на нарты. Был полдень 26 июля, когда Володя, Анри и Тони ступили на ледник Круне. Нарты с трудом удавалось сдерживать на сильном уклоне — то и дело они норовили «ускользнуть» вперед. В просветах облаков начали неторопливо появляться все новые и новые очертания гор, которые показались гляциологам незнакомыми. Решили подождать окончательного прояснения.

Наконец туман рассеялся еще немного и позволил взглянуть по сторонам. Наметанные глаза полевых исследователей быстро отыскали нужные им горные ориентиры. Когда сравнили их с аэроснимками, оказалось, что, пройдя 20 километров по ледникам, группа отклонилась от маршрута лишь на полтора километра и обошла маленький нунатак не справа, а слева. Пришлось вернуться к горе, окруженной льдом, и отсюда спускаться по крутому ледопаду. Тем временем туман окончательно исчез, и можно было выбирать более удобный путь. Нарты все время стремились наехать на веревки и ноги тех, кто шел впереди.

Позади осталось 20 часов непрерывной ходьбы. Очень хотелось устроить ночлег. Шли, шатаясь от усталости, едва удерживая ноги на льду во время резкого спуска».

 

Состояние здоровья

Немало трудностей доставляло пребывание на солнце. «За время моего отсутствия лица гляциологов покрылись бронзово-красным болезненным загаром. Впечатление такое, словно их нарочно жгли через солидных размеров увеличительное стекло. Пока я вынужден был находиться в Баренцбурге, остальные участники экспедиции успели провести обширные маршрутные исследования на леднике Норденшельда. Несколько суток почти непрерывной работы на свежем воздухе и ослепительно белой поверхности ледника да к тому же под лучами незаходящего яркого солнца не прошли даром. Вот уж действительно наука требует жертв!»

«Первый привал устроили под одним из таких «лбов». От усталости все свалились прямо на холодные камни, положив ноги на рюкзаки».

«На пятые сутки уставшие гляциологи возвращались в Пирамиду. Последнюю ночь им пришлось провести в напряженной работе на леднике — торопились к приходу «Сестрорецка». Осунувшиеся и обожженные солнцем участники похода были довольны: исследования ледников начались».

 «Долго стоять без движения на дне фирнового колодца неприятно: начинаю понемногу стынуть. Невольно вспоминается околдованный Снежной королевой мальчик Кай, которого она привезла на Шпицберген, возможно, что и сюда, как утверждал капитан Мещеряков с «Сестрорецка». Если верить чудесной сказке Ханса Андерсена, Кай тоже интересовался кое-какими вопросами гляциологии: возился с плоскими остроконечными льдинами. И все-таки околдованному мальчику было намного легче, чем мне, так как он не замечал вовсе холода. Поцелуи Снежной королевы сделали его нечувствительным к морозу, да и сердце Кая превратилось в кусочек льда... В это время в узком четырехугольном устье шурфа показывается голова моего напарника.

— Как дела, служивый? Не замерз ли еще? — кричит он что есть силы.

— Дела хорошие — приближаюсь к чертогам ее величества. Следующим рейсом спусти мне бадью с шубой и сигаретами,— отвечаю я, а затем интересуюсь, когда перерыв на обед.

— Через часок буду тебя подымать на волю, тогда и поедим! — доносится до меня голос Славы».

«Брызги ледяного непрозрачного хрусталя больно царапают лицо, попадают за ворот и голенища высоких болотных сапог. Бр-рр!»

«К концу первого десятичасового рабочего дня шурф заметно «вгрызся» в ледник. Трудовые кровавые мозоли, боль в спине и руках, разыгравшийся до предела аппетит напоминают мне о том, что пора пообедать и отдохнуть».

 

Психологическая атмосфера

«Пока я занимался описанием снежной толщи, Маркин растопил печь и приготовил обед. Внутри палатки тропическая жара. Приходится даже отбросить матерчатую дверь. Во время еды и отдыха вспоминаем смешные и забавные истории, рассказываем друг другу о своих прежних экспедициях. Когда у нас выдается свободное время, мы любим не только поговорить, но и почитать книги и журналы, специально взятые для этого на ледник. Хотя мы здесь только вдвоем, скуки не испытываем. Несмотря на то что каждый из нас имеет свой давно уже выработанный, прямо скажем не идеальный, характер, свои устоявшиеся с годами привычки, наклонности и особенности, здесь мы с Маркиным представляем маленький, но дружный коллектив.

Когда-то известный американский писатель и тонкий психолог О’Генри в своем колоритном рассказе «Справочник Гименея» так оценил нелегкую и своеобразную жизнь вдвоем: «Если вы хотите поощрить ремесло человекоубийства, заприте на месяц двух человек в хижине восемнадцать на двадцать футов. Человеческая натура этого не выдержит...» Мы жили именно в таких условиях да еще в ледяной пустыне, но у нас не было никаких крупных разногласий и взаимных обид. Мы жили дружно и мирно. Порой случалось, что кто-то из нас вдруг начинал горячиться, но никогда споры не возникали из-за личной неприязни друг к другу и не переходили в мелочную ссору».

«Едва стих шум растворившихся на горизонте вертолетов, как мы быстро очутились во власти мутного тумана. В момент исчезла видимость, посыпался мелкий холодный дождик вперемежку со снегом, резко усилились порывы ветра со стороны моря. Все это заставило нас ускорить монтаж полюбившейся палатки КАПШ и печки с трубами. Когда же приятное тепло и музыка, пойманная «Спидолой», распространились под куполом нашего шатрового дома, настроение вмиг улучшилось и мы даже запели тут же сочиненную песенку на мотив «Трех поросят»: «Нам не страшен дождь и снег, дождь и снег, дождь и снег!»

«Потом французы принимали нас на своей базе. Это была незабываемая встреча. Все вместе мы пели «Марсельезу» и «Интернационал», «Подмосковные вечера» и «Калинку»... В такие минуты познаешь, как важно жить на земле в мире...»

«Гул мотора затруднял переговоры, и приходится прибегать к привычным жестам. Например, кивок головы означает согласие, а легкое прикосновение к плечу — внимание. За время совместных работ оба гляциолога хорошо научились понимать друг друга».

 

Снаряжение

Грузы перевозили на санях-нартах. «На другой день после прибытия гляциологов в Пирамиду жители поселка могли наблюдать непривычную для их глаз картину: пять каких-то пришлых с материка людей тащили тяжелогруженые самодельные сани-нарты по примерзшему к берегу неподвижному льду — припаю. На санях лежал запеленатый в брезент походный скарб: палатки, спальные мешки, лыжи, буровой комплект, приборы, продукты».

«Внутри этого сооружения остались лежать до «лучших времен» трехметровые куски деревянного пола КАПШа (сделанного в Баренцбурге!), метеобудка с подставкой, железная бадья, весовой снегомер, молочный бидон, стол и другое имущество».

«В пожарном порядке выбрасываем на снег палатку, продукты, рацию, спальные мешки и приборы — все необходимое для того, чтобы можно было жить и работать на леднике».

«Прежде чем участники экспедиции ступили на ледник, им пришлось тащить несколько километров по камням нарты, нагруженные буром, штангами, приборами, лыжами, палаткой, провиантом. Только в пути они обнаружили, что забыли взять в Ню-Олесунне запасной баллончик с газом для походной плитки. Но дороги назад уже не было: шлюпка качалась далеко в фьорде, держа курс на Баренцбург. Оставалось идти только вперед».

«Но о продолжительном отдыхе не могло быть и речи: торопились к радиостанции, которая лежала в укромном месте у подножия горы Осснана Сарса. Там же «ожидали» путников небольшой склад провианта, пресная вода и баллон с газом. Все это мы заранее завезли сюда с Михалевым на нашей шлюпке».

 «Из вертолета извлекаем стол, табуретки, больничный стул белого цвета, рогожные мешки с пирамидским углем, дрова для растопки и даже лестницу. Командир дружелюбно улыбается:

— Берите, берите! Они вам пригодятся во как.— И летчик провел острием ладони по горлу.— Ведь здесь, как я вижу, кроме снега, ничего нет.

Уже на другой день фурсовские дары нашли применение в нашем скромном быту и работе. Не раз потом мы вспоминали добрым словом заботливого командира вертолета».

«Недалеко от палаток на снегу темнели ящики, мешки, бочки, канистры, лыжи, сани-нарты, буры, вехи, штанги, метеобудка, лебедка и другое экспедиционное оборудование».

«В самый жаркий день Маркин взял лыжи, походные приборы, небольшой «тормозок» (так шахтеры называют в шутку завтрак, прихватываемый ими на работу) и отправился в свой гляциоклиматический маршрут по западному склону плато в сторону нунатака Эхо».

 

Средства связи

«Для каждого из нас шумливые вертолеты казались в те минуты удаляющимися родными существами. Хотя и временно, но все же обрывалась живая ниточка, связывавшая экспедицию с советскими рудниками. Теперь лишь с помощью маленькой переносной радиостанции мы сможем поддерживать прямой двусторонний контакт с Пирамидой».

«Взятый из дома маленький транзисторный приемничек, к большому нашему огорчению, на Шпицбергене не работал. Имевшиеся у него лишь средние и длинные волны все время упорно молчали. Оставалась единственная надежда на радиостанцию РПМС, работающую на коротких волнах. Пришлось долго крутить ручку настройки приемника, прежде чем далекий голос Москвы оказался в нашей палатке. Это было радостное событие. Среди непрерывного писка «морзянки», непонятных передач на чужих языках, каких-то радиотелефонных разговоров и душераздирающих звуков всевозможных джазов вдруг прорвался привычный голос Юрия Левитана, сообщавшего, что в Москве сегодня жаркий день. В целях экономии питания рации установили ежедневный радиочас, во время которого узнавали последние известия и даже ухитрялись слушать музыкальные передачи и репортажи Николая Озерова о футбольных матчах».

 «Ежедневно я связываюсь с радиостанцией рудника Пирамида. Каждый раз мы долго пытаемся наладить мало-мальски нормальный разговор, так как почти не слышим друг друга. Приходится «гонять» передатчики с одной рабочей волны на другую и давать надоевшую настройку: «Один, два, три, четыре... десять, девять... один!»

— Бузина! Бузина! Я — Бузина-один! Как меня слышите? Даю настройку: один, два, три... Бузина, перехожу на прием! — осипшим голосом кричу я в микрофон, наверно, в десятый раз.

Маркин смотрит на меня с сочувствием, а потом шутит:

— Тебя и так, без всякого усилителя, небось слышно на руднике. На третий или четвертый день наступило, как говорят радисты, непрохождение, и наш очередной радиотелефонный разговор был сорван. Тогда пирамидскнй оператор включил более мощный передатчик и предложил мне «разговаривать морзянкой»: ее всегда слышно лучше, чем голос человека. Делать нечего, переключил передатчик на телеграфный режим и начал отстукивать точки и тире. Вскоре Пирамида подтвердила, что слышит меня удовлетворительно.

Вижу, дело пошло. Передал свои сообщения и получил на них ЩСЛ, что на языке радиокода означает «квитанцию», подтверждающую прием. А затем и сам принял несколько служебных и личных телеграмм из Москвы и Баренцбурга.

Еще долго после этого сеанса испытывал я чувство особенного волнения. Не только потому, что смог поговорить по азбуке Морзе. Просто вспомнились годы тревожной молодости, когда работал радистом на полярной станции и ледоколе».

«Переносная рация лежала на ящике прямо под открытым небом».

«Каждый час я продолжал выходить в эфир: сообщал погоду и справлялся о вертолетах. Пирамидский радист каждый раз отвечал односложно: «Ждите, скоро будут».

«В четыре часа дня в маленьком приемнике, настроенном на волну Пирамиды, вновь запищала морзянка. По почерку радиста я догадался, что будет какое-то срочное сообщение. Точки-тире быстро складывались в буквы, а буквы — в слова, и из-под карандаша появился текст: «Экипажи обедают через час будут вас скорой встречи Пирамиде связь закрываем».

«Открылась дверь салона, и… мы заключили друг друга в крепкие объятия.

— Держи-ка сразу тридцать писем! Читай и радуйся, что тебя еще помнят на Большой земле! — громко протрубил Володя».

«С этого мгновения всякая связь с группой Троицкого обрывается до тех пор, пока она не появится на руднике Пирамида. Оставлять товарищам рацию было бесполезно, поскольку никто не умел работать на ключе. Мы шли на определенный риск, без которого немыслима любая экспедиция, и знали заранее, что нам придется волноваться и нервничать все это время».

«Захожу на радиостанцию. Очень хочется познакомиться с людьми, которые доставили нам на леднике много приятных минут своими радиоразговорами и телеграммами с материка от родных и знакомых. Благодарю радистов-пирамидчан Нину Чекаеву и Колю Козненко за их дружескую помощь в налаживании радиосвязи с нашей станцией. Теперь мы стали знакомы не только по эфиру».

«Прошло немного времени, и мне удалось связаться с радиоцентром «Баренцбург». Дежуривший там оператор Юра Игнатьев с удовольствием сообщил, что слышит нас на «четверку».

«В этот день я тщательно проверил экспедиционную радиостанцию РПМС, установленную в моей комнате на окраине Ню-Олесунна. Начиная с семнадцати часов надел наушники и начал прослушивать эфир. Но Михалев продолжал молчать. Наконец в семь вечера раздался тихий с хрипотцой голос:

  Здравствуй, дорогой «папочка»! Как меня слышишь? Это я, твой «блудный сын» Вова. Докладываю: у нас все в порядка, все здоровы. Высылай за нами плавучее средство! Мы падаем в мешки спать. Очередной срок радиосвязи в 23.00.

Я поздравил Михалева с успешным завершением похода и сообщил, что «Тайфун» ожидает нас уже у причала».

«Каждое утро я включал в условленное время нашу старенькую рацию с надеждой услышать голос Корякина, но так и не услышал его ни разу. Ругал последними словами никудышного «радиста» Володю Корякина, его никчемную радиостанцию РПМС и старые, наверняка «севшие» батареи, питавшие эту переносную рацию. Уже позже, вернувшись в Баренцбург, Володя признался, что, несмотря на какие-то неполадки РПМС, он ухитрялся слышать мои слезные вызовы с ледника. Хорошо, что геологи-москвичи заметили «Беду» на пути в Свеагруву и передали по своему радио это счастливое известие».

 

Жилища

«Каждый ясно понимал, что, пока не разыгралась метель, надо постараться возвести крышу над головой. Наш небольшой «домик» преспокойно валялся на снегу в длинном темном мешке. Его название известно каждому бывалому полярнику: КАПШ — каркасная арктическая палатка Шапошникова. Я обратил внимание, что летчики и геологи зовут ее ласково — КАПШа.

Когда великолепный коричневый шатер, напоминавший по форме чукотскую ярангу, поднялся над белой поверхностью ледника и рядом с ним появилась его старшая сестра — обычная палатка цвета хаки, уже наступило утро».


«Через час из второй палатки, прозванной «продовольственной», донесся веселый домовитый шумок примусов. Защекотало ноздри потянувшим оттуда запахом разогреваемой на огне разнообразной пищи. Не прошло и двух часов, как один из поваров громко оповестил:

«Кушать подано!»

Стол в палатку не влез, и его пришлось заменить вьючными ящиками. Вся наша дружная гляциологическая «семья» (Юра Лаврушин остался проводить геологические исследования в окрестностях Пирамиды) тесно села вокруг них. Неугомонный весельчак Корякин поставил белый больничный стул, привезенный Фурсовым, на «председательском» месте и, конечно же, не смог удержаться, чтобы и здесь не пошутить:

— Сей белоснежный трон для моего дорогого  начальника!»

 «Поскольку всем пятерым жить было тесно в КАПШе, Троицкий и Корякин, не имевшие постоянной «прописки» на станции, переселились в «рефрижератор».

«КАПШ по сравнению с обычной палаткой — крохотный «дворец».

«Однако палатка выдержала все тяжкие испытания. Иногда, правда, казалось, что КАПШ вот-вот покинет своих постояльцев и бросится наутек. Тонкие стенки надувались и приподнимались, деревянные полудуги-стрингера, на которых держался палаточный шатер, трещали и стонали. Печные железные трубы предпринимали не одну попытку сорваться с места, но, крепко притянутые проволокой к специальным креплениям, лишь понапрасну осатанело колотились о печку и «крышу».

Ветер непрерывно хлестал по брезенту миллиардами снежинок, несшихся с ураганной скоростью. Можно было подумать, что метель забивает в КАПШ гвозди. Мельчайшие снежные песчинки ухитрялись каким-то образом пролезть внутрь палатки через невидимые глазу отверстия. Около маленькой матерчатой дверцы стали возникать плотные снежные пирамидки, напоминавшие сахарные головы. Чтобы прекратить их дальнейший «рост», пришлось прибегнуть к испытанному способу: «обмазать» всю дверцу вокруг... снегом.

Метель прибавила нам новую работу — откапывать обе палатки, которые заносило до самого верха, и расчищать вход. С провисшего купола КАПШа несколько раз в день приходилось снимать тяжелые, будто окаменевшие, пласты снега, готовые в любой момент продавить тонкий  потолок  палатки».

«Все лишнее, что можно было, уложили, увязали, заколотили. Вскоре после радиопередачи приступили к разборке нашего палаточного «городка». Наиболее сложная и долгая работа предстояла с КАПШем. Сначала надо было снять брезентовый и фланелевый своды-полотнища, затем развинтить множество заржавевших гаек и винтов, которыми крепится каркас… вместо нашего уютного жилища остались торчать лишь тонкие ребра-дуги его скелета…»

«Лагерь разбили уже под утро. Втиснулись втроем в двухместную нейлоновую палатку и, чтобы быстрее согреться, влезли в спальные мешки».

   «С разрешения начальника Ню-Олесунна Кристиана Снелведа мы разместились в небольшом норвежском домике «Госэбу» («Гусиное гнездовье»), который располагался на вершине низкого холма близ залива и недалеко от языка ледника Средний Ловен. В километре находились четыре красных домика французской экспедиционной базы».

«Только что мы с Михалевым вернулись в свой «шатер» — КАПШ, закончив снегомерную съемку на леднике.

Снежинки все настойчивее стучатся в нашу палатку, а наиболее наглые проникают за полог-дверцу, словно тоже хотят погреться у печки. Я стараюсь не обращать на них внимания».

 

Отопление

«Дом, не имеющий отопления, не дом, а палатка — тем более. Поэтому, еще будучи в Баренцбурге, я попросил Володю Потапенко помочь соорудить переносную печь для КАПШа. Через день мой заказ был уже выполнен. Из столитровой железной бочки наш «гляциоспутник» ухитрился сделать настоящую царь-печку. И вот теперь она держала экзамен на обогрев «снежных» людей, сидящих на огромном «холодильнике». С ее помощью мы были обеспечены необходимым теплом, на ней разогревали еду, она давала возможность сушить промокшую одежду и обувь и, наконец, удачно разрешила проблему питьевой и бытовой воды.

Все было просто: клади кусочек льда в ведро, стоящее около горячей печурки, и жди. Как растает — пей себе на здоровье без всяких ограничений да подбрасывай ледок раза два в день. Мне кажется, что все-таки лучше жить прямо на замороженной пресной воде, чем в раскаленных сыпучих песках Сахары!»

Печка топилась углем, добытым в Пирамиде.

«Греем руки и ноги около спасительной печурки, клянем непогоду, вспоминаем Троицкого и Корякина, находящихся сейчас где-то на берегу Ван-Мейен-фьорда. Скорее всего, они тоже вернулись в свое полотняное жилище из очередного маршрута и отогреваются, увы, у примуса, на котором готовят походную еду. Эти люди — прирожденные маршрутчики!»

 

Одежда и обувь, защитное снаряжение

 «Пришлось немедленно вооружиться черными очками, чтобы «снежная болезнь» не вывела нас из строя».

«…из вертолета вывалился Володя Корякин в своем неповторимом меховом грязно-зеленом анораке».

…мы увидели двух человек в непривычных желтых непромокаемых анораках и коротких зеленых сапогах. С вошедших стекали потоки воды».

 

Питание

«Через минуту оператор Иван Дмитриевич Горчилин вернулся к столу и извлек из-за пазухи необычно длинный свежий огурец.

— Совсем забыл про него, подарили сегодня в баренцбургской теплице. Христом-богом прошу, братцы, не трогать без команды огурчик! Уж больно хорош натюрморт — сам просится на пленку!

Люди авиации, науки и кино в полной мере оценили «пожертвование» Горчилина во славу родного киноискусства и с достоинством дождались окончания важной документальной съемки полярного натюрморта. Любимый и драгоценный в Арктике овощ вызвал у всех нас шумное одобрение и, конечно же, придал очень приятный колорит не только удачному кадру, но и скромно сервированному столу, стоявшему под открытым небом среди снега. Кстати, этот самый кадр при желании можно увидеть в цветной кинокартине Горчилина «За четырьмя морями».

«Сразу же после сытного завтрака, заменившего нам одновременно и вчерашний пропущенный горячий ужин, и положенный сегодня днем обед, мы нырнули с головой в холодные спальные мешки».

«Продукты мы уложили в «продовольственную» палатку, превращенную в естественный рефрижератор».

«На обратном пути заходим в столовую. Незаметно наступило время завтрака. Сидим за столиком, а мне почему-то еще не верится, что я уже в Баренцбурге, что сегодня не придется готовить обед на печурке».

В маршрутах, чтобы иметь небольшой запас воды, люди несли в карманах баночки со снегом, где он постепенно таял.

«Теперь первое дело — растопить печку и согреть кофе. Тепло, быстро распространившееся под низким куполом палатки, и крепкий черный кофе, жадно поглощаемый минут через пятнадцать, настраивают усталых, измотанных людей на длинные разговоры».

«Гляциологи же решили, воспользовавшись ненастьем, обработать полученные на леднике материалы, а заодно, для пользы дела, поддерживать огонь в печурке и приготовить воскресный обед по всем правилам».

 

Бытовые особенности

«Но вот уже поставлена маленькая палатка — добрая спутница полевика. Весело потрескивает костер из сухого плавника. Принесенные морем «дрова» разбросаны вдоль берега в неограниченном количестве. На огне готовится обед, вкуснее и сытнее которого, кажется, не может быть.

Утром снова в путь. Палатка не убирается. Здесь будет временная база-приют. Конечно, хорошо было бы в ней оставить дежурного повара-гляциолога, но сейчас это невозможно: каждый человек на вес золота, ведь предстоит нелегкая и большая работа. Ледник не хочет ждать своих исследователей, он уже тает. Надо скорее приступать к наблюдениям».

«Вылезать из нагретых мешков на ледниковый «пол» палатки не доставляло никакого удовольствия. Бросили жребий. Неудачнику вменялось растопить нашу печурку. Через десять минут находиться в мешке было уже тяжко».

Когда на базе осталось два человека, они «вновь возвращались к обычной работе: один шел на наблюдения, а другой в это время становился поваром-истопником».

«Часто видимость сокращалась настолько, что со снегомерной площадки, отстоявшей от палатки на несколько десятков метров, я не видел нашего жилища. Когда же к туману еще присоединялась пурга, можно было вообще не заметить КАПШ с близкого расстояния и легко пройти мимо него. Чтобы избежать этой неприятности, мы «высадили» вокруг палаток небольшую рощицу... вешек и соединили их между собой веревкой. Для гляциолога, работающего на леднике в непогоду, даже самая маленькая палочка, служащая опознавательным знаком, во сто крат дороже самого высокого дерева, растущего в лесу...»

«— Вот и вернулся за вами. Ну как дела? — спросил Василий Фурсов.

— Пять баллов! Вот только соскучились по бане! Все-таки два месяца...»

«Используем вынужденную задержку в Пирамиде и спешим в шахтерскую баню».

«Быстро поставили палатку — и за работу. Как часто случалось и прежде, день «поменяли» на ночь, благо на Шпицбергене еще не наступила пора сумерек. Спать же во время полярного дня абсолютно все равно когда — днем или ночью».

 

Научная деятельность и научное оборудование

В ходе научных исследований использовались:

·        полевой дневник

·        карандаши

·        складная линейка

·        лупа

·        набор лопат (штыковая, саперная, совковая и большая шахтерская)

·        кирка

·        пешня

·        кайло

·        ручной бур

·        снегомерные рейки четырехметровой высоты

·        актинометрическая стрела

·        градиентные мачты

·        весовой снегомер-плотномер  

·        осадкомер

·        гелиограф

·        термозонд и штанга к нему

·        гелиограф 

·        лебедка с блоком

·        трос

·        бадья, сделанная из двухсотлитровой бензиновой бочки

 «Наконец группа находит проход на ледник по боковой морене — скоплению обломков горных пород, принесенных ледником. Полевые работы начинаются поздним вечером. Роются первые шурфы, бурятся первые скважины, устанавливаются первые снегомерные рейки четырехметровой высоты и заносятся в дневники первые отсчеты уровня поверхности ледника, покрытого твердым ветровым настом. Позже все эти наблюдения помогут узнать нам, сколько накопилось снега за прошедшую зиму, сколько его растаяло за короткое лето, намного ли «похудеет» или, может быть, «поправится» ледник, наконец, с какой скоростью спускается он в море.

Прежде чем измерить температуру «тела» гляциологического «пациента» и выяснить его «анатомию», приходится с большим усилием вращать штанги ручного бура. Труд этот многочасовой, изнурительный и безостановочный, иначе могут примерзнуть ко льду штанги бура, и тогда считай, что они пропали. А скважины нужны в 10 и 25 метров».

«Постепенно стала оживать снежная целина ледника. Ее располосовали следы горных лыж. Одна за другой «убегали» все выше и выше снегомерные вехи. К утру на далекое расстояние можно было увидеть ровные кучки сугробов, появившиеся рядом с вырытыми шурфами, в которых гляциологи изучают строение снежного покрова. С их помощью впервые на леднике Норденшельда были измерены толщина и плотность снега».

«Рано утром 24 нюня 1965 года Слава Маркин выбрал на снежной равнине подходящую площадку и начал оснащать ее различными метеорологическими приборами. Делал он это так, словно украшал для детей новогоднюю елку. На душе стало даже приятнее, когда недалеко от палаточного лагеря начали появляться разные установки: актинометрическая стрела, градиентные мачты, осадкомер, гелиограф. На грубо сколоченных самодельных ножках поднялась на два метра метеобудка — щедрый дар начальника Баренцбургской аэрологической станции Юрия Панина».

«Я смотрю на раскрасневшееся лицо своего коллеги. Он взволнован. Славу можно понять: сейчас он узнает температуру и влажность воздуха, атмосферное давление, силу и направление ветра. Станет известен приход солнечного тепла на поверхность ледникового плато.

— Что обещаешь на завтра, хозяин погоды? — не без ехидства спрашивает Корякин Маркина.

Наш «метеобог» оглядывается по сторонам, долго смотрит на небо, а потом почти уверенно произносит:

— Снегопад, сильный ветер, поземку, переходящую в метель.

…Володя Михалев приступил к ручному бурению термометрической скважины. С помощью товарищей он постепенно наращивает одну штангу за другой. Когда дюралевая плеть вытаскивается на поверхность для чистки бурового стакана, она выглядит весьма внушительно, изгибаясь под собственной тяжестью огромной дугой. К концу суток Володя измеряет в скважине неизвестную пока температуру верхней толщи ледника, или, как говорят гляциологи, его активного слоя».

«...Если Володя Михалев занимается тем, что выясняет, каким путем накапливающийся на поверхности ледника снег превращается в лед, то в мои задачи входит изучение снежного покрова в первый год его «жизни»: сколько осадков выпало на ледник, какие структурные, физические и другие особенности наблюдаются в разрезах сезонного снежного покрова.

Как и Маркин, свои первые шаги на станции я начинаю с организации снегомерной площадки. Забуриваю на ней десять специальных вех — реек. Ежедневно с их помощью буду определять «поведение» уровня поверхности ледника. Каждое утро теперь стану спешить на эту опытную площадку, чтобы обойти все рейки и измерить их высоту над ледником. Если высота реек станет уменьшаться, значит, растет толщина снежного покрова, и наоборот. В конце лета я подсчитаю количество оставшегося на поверхности плато снега и только тогда смогу сделать вывод о том, как интенсивно питается ледник. Ураганные ветры и метели не могут служить оправданием для  пропуска наблюдений.

Беру с собой маленький полевой дневник, карандаши, набор всевозможных лопат, весовой снегомер-плотномер, складную линейку, лупу и отправляюсь рыть свой первый шурф, причем рыть там, где этого еще никто не делал, где вообще неизвестны запасы снега. Сколько же его здесь, в центре области питания крупного ледникового узла? Для того чтобы это выяснить, необходимо добраться до прошлогодней летней поверхности ледника, то есть «пройти» через весь слой снежного покрова, отложенного здесь прошедшей зимой и называемого поэтому сезонным. В зависимости от того или иного района, где находится ледник (его географических, орографических и климатических особенностей), толщина сезонного снега может быть самой различной: от нескольких сантиметров до нескольких метров. Сколько же нам придется рыть? Логично было думать, что не один десяток сантиметров. Но даже если эта цифра достигнет нескольких метров, все равно надо копать, копать, для того чтобы изучать и познавать. Такая уж наша работа!

Быстро стали расти белые маленькие холмики с двух сторон шурфа. Приятно «работать» с таким снегом — в меру плотным, не содержащим еще талой воды. Достаточно нескольких ударов лопатой, чтобы большие куски снежной «породы» один за другим покинули привычное место и оказались снова на поверхности...

Минут через тридцать к бровке шурфа подошли мои товарищи. Шурф вырыт на глубину более двух метров. «Нащупываю» нужный мне уровень, выше которого начал откладываться сезонный снег, и приглашаю для контроля «снежного классика» Володю Михалева. Наши точки зрения совпадают полностью».

«Несложный расчет дает возможность установить суммарную величину осадков, выпавших на ледяном плато Ломоносова за последний сезон 1964/65 года. В пересчете на воду их набралось немало — 1200 миллиметров. В то же время на побережье Ис-фьорда, находящегося на 1000 метров ниже нашей станции, количество осадков в три раза меньше. Таким образом, получается, что по мере увеличения высоты ледника Норденшельда от его конца до вершины плато Ломоносова он получает дополнительное питание от 80 до 100 миллиметров осадков в среднем на каждые 100 метров. Это известное всем географам увеличение количества осадков с высотой связано с тем, что температура воздуха по мере подъема понижается, а осадков выпадает и сохраняется больше.

Теперь каждые пять дней я буду «заглядывать» внутрь снежной толщи, чтобы наблюдать за изменением строения верхних слоев снега и фирна».

«На третий день Троицкий, Корякин и Михалев ушли в первый снегомерный маршрут. Их путь проходил по юго-восточному склону плато в сторону крупного ледяного потока Нетри, спускающегося на восточное побережье острова. Мои товарищи отправились в ледниковый район, где топографические карты были бессильны им помочь: на этом месте находилось «белое пятно».

Снегосъемщики смогли пройти лишь 11 километров: дальше не пустил ледопад — хаотический лабиринт огромных непроходимых трещин. Несмотря на то что не удалось достичь восточного побережья острова, собранный материал дал очень многое. К востоку от ледораздела плато Ломоносова было обнаружено резкое увеличение накопления снега, что указывало на преобладание здесь ветров, несущих влагу на восточную окраину острова Западный Шпицберген.

Каждый новый день приносил экспедиции какие-то интересные и существенные находки. По мере сил и возможностей налаживался и наш скромный быт».

«Только одну неделю мы прожили на станции все вместе.

За это время Троицкий, Корякин и Михалев успели выполнить намеченную программу исследований на плато. Теперь им предстояло отправиться в новый поход: сначала спуститься по леднику Норденшельда на побережье Ис-фьорда, а затем заняться изучением следов древнего оледенения на острове. После окончания этих работ наши товарищи должны были вновь вернуться на станцию, чтобы провести повторные маршрутные наблюдения на ледниковом плато Ломоносова и помочь мне в проходке глубокого шурфа».

 «Около месяца назад по этому пути мы провожали группу Троицкого. За 20 дней снег успел заметно осесть, обнажились многие трещины,  которые тогда удалось миновать, даже не подозревая о них.

Когда представилась новая возможность, Слава предпринял другую вылазку, теперь уже на восточный склон плато, в сторону ледника Негри. В своих маршрутах мой напарник определял на разных высотах ледника температуру и влажность воздуха. Эти данные были крайне нужны для дальнейшего их сравнения с наблюдениями, полученными нами на станции...»

«Долгое время погода не давала возможности приступить к выполнению очень интересных работ, предусмотренных научной программой экспедиции,— исследованию верхней толщи плато Ломоносова, сложенной многолетними слоями снега.

Если для человека, весьма далекого от гляциологии, понятие «прошлогодний снег» обычно означает уже не существующее, несбыточное и просто пустое явление, то любой гляциолог знает, что, не будь прошлогодних снегов, не было бы и самих ледников. Специфика их «жизнедеятельности» как раз и заключается в том, что снег, выпавший и отложившийся в верхних частях ледников, называемых  областью питания,  перелетовывает и становится, таким образом, прошлогодним.

Наиболее простой и распространенный способ исследования верхней толщи  ледника состоит в том, что на ее поверхности выкапывается яма-шурф, где ведется изучение строения множества всевозможных слоев снега, фирна и льда, понятных одним специалистам. Шурфы помогают гляциологам расшифровать природную тайнопись слоистости, рассказывающую исследователям об условиях и изменениях погоды и климата прошедших лет. Тщательно изучая стенки шурфа, можно представить себе, каким было лето несколько лет назад — теплым или холодным, коротким или длинным. А чтобы выяснить, сколько осадков выпало в течение одного года (сезона), следует обнаружить уровень прошедшего лета. Он-то как раз и будет служить нижней границей сезонного снега. Опытный гляциолог может даже визуально определить рубеж между летними и зимними слоями, хотя сделать это далеко не так уж просто.

На ледниковом плато Ломоносова мы уже знали толщину и плотность снежного покрова последнего зимнего сезона (1964/65 года) и сколько выпало здесь за это время осадков. А что же было еще раньше — два года назад, три, пять? Чтобы это выяснить, нужно стать на время ледниковым «кротом» и попытаться проникнуть в верхнюю толщу плато, подальше от его поверхности...»

«Из радиограмм, ежедневно поступавших к нам, мы знали, что Троицкий, Корякин и Михалев не один раз пытались прорваться сюда с побережья. По плану мы все вместе должны были давно уже начать рыть глубокий шурф. Его проходка— одна из наиболее трудоемких работ, которую наметили для экспедиции 1965 года. Но из-за непрерывных туманов на середине ледника Норденшельда и малого запаса провианта наши товарищи вынуждены были в конце концов прекратить бесполезную трату времени и сил и вернуться в район Пирамиды. Ждать помощи дольше — можно пропустить такие редкие хорошие дни. Поэтому решили рыть шурф вдвоем, не дожидаясь подкрепления.

Мы лихо принялись за дело, шутливо названное нами операцией «Глубокий шурф». Теперь самым популярным «прибором» на станции плато Ломоносова сделалась обыкновенная лопата, а точнее, несколько ее разновидностей: штыковая, саперная, совковая и большая шахтерская, в шутку называемая горняками «стахановской». Первые два метра мне удалось пройти сравнительно просто, а дальше начались «помехи»: выбрасываемый из шурфа на поверхность снег всячески стремился вернуться на старое место. Тогда мы решили установить лебедку с блоком. Укрепили на тросе огромную бадью, сработанную из двухсотлитровой бензиновой бочки все тем же умельцем Володей Потапенко. Зычная команда: «Вира!», и бадья со снегом поднимается на поверхность. «Вира», «майна», «майна», «вира» — слова, словно ставшие припевом нашей работы.

Маркин крутит ручку лебедки, плавно вытаскивая тяжелую бадью, нагруженную до краев прошлогодним снегом. Каждые два часа Вячеслав уходит на свою метеоплощадку для проведения очередной серии необходимых наблюдений. В это время я занимаюсь изучением стенок шурфа, стараюсь не пропустить ни одной даже самой маленькой прослойки и корочки, не менее трех раз определяю плотность снега в каждом слое. Конечно же, хочется поскорее узнать величину осадков, выпавших здесь несколько лет назад. «Поправился» или «похудел» ледник — не праздное любопытство. От этого зависит его жизнь».

«У нашей лебедки имеется один дефект: не работает... тормоз. Стоя на дне своего «морозильника», прижавшись спиной к его стенке, провожаю глазами медленно ползущую прямо в квадратик неба, крутящуюся над головой, наподобие волчка, и ежесекундно ударяющуюся о стенки шурфа бадью весом 100 килограммов и невольно думаю о ее возможном падении. Когда «посылка» со снегом приближается к Маркину, он бросается к ней, как вратарь за мячом, направленным в угол ворот, хватает бадью за ручку и ставит на самый край шурфа, а затем оттаскивает в сторону на несколько метров и переворачивает.

…Затягиваюсь широким пожарным ремнем (дар командира пожарников Баренцбурга) и креплю его карабином к тросу. Кричу: «Вира!» — и тут же медленно-медленно начинаю ехать вверх. Передо мной проплывают многочисленные слои снега и фирна разной толщины, образованные при самой разной погоде — во время ветра и метели, в штиль и снегопад, сильные морозы и оттепели,— живая история верхней ледниковой толщи. Неожиданно мой «лифт» зависает на одном месте — это Слава делает остановку, чтобы передохнуть. Через минуту над головой раздается характерный треск лебедки, и вскоре я оказываюсь на самом верхнем «этаже» ледника. Выхожу на его снежную крышу. Над родным шатром стелется черный шлейф дыма».

«...Третий день мы не слышим противного посвиста ветра, не метет надоевшая пурга. Правда, все время в воздухе кружатся нежные шестилучевые снежинки. Они медленно падают из низкого, словно невидимыми нитями привязанного к нашей станции, пухлого свинцового облака. По ночам же, когда мы спим, проказничает поземка, поэтому, чтобы шурф не замело, закрываем его с поверхности листами фанеры и брезентом, плотно «замазывая» снегом все щели.

Чем глубже опускается дно шурфа, тем труднее поддаются лопате многочисленные ледяные прослойки, все тверже и плотнее становится многолетний слежавшийся фирн. Пускаю в дело проверенное средство рыболовов — пешню. Но широкий шурф все же не узкая лунка! Тогда на помощь приходит кайло — старомодное, но эффективное орудие проходчиков, сделанное руками баренцбургского кузнеца».

«Прибавилось работы не только мне, но и моему «откатчику»: бадья сделалась заметно тяжелее.

Забегая вперед, хочу сказать, что шурф достиг глубины около 15 метров. На его дне мои товарищи еще пробурили десятиметровую скважину, в которой измерили температуру «тела» ледника. Операция «Глубокий шурф» позволила нашей экспедиции заглянуть внутрь этой кладовой «твердой» воды почти на 25 метров. Такой большой вертикальный разрез ледниковой толщи стал рекордным в то время для архипелага. С его помощью мы совершили интересную гляциологическую экскурсию на восемь зим и лет назад и смогли увидеть снег, пролежавший в этом природном холодильнике без малого 3000 дней.

Нам удалось определить, что в последние годы зимние осадки на плато уменьшились и таяние их замедлилось. Исследования ледниковой толщи дали возможность Владимиру Михалеву выявить так называемую холодную фирновую зону. Эта зона была обнаружена здесь на острове впервые. Что она собой представляет? В течение одного летнего сезона снег под действием талых вод превращается в фирн, который затем промерзает и в дальнейшем, под давлением последовательно накапливающихся новых фирновых слоев, постепенно превращается в лед».

«На другой день неподалеку от лагеря мы принялись сооружать гляциоклпматическую станцию: сначала поднялась на двухметровые «ножки» метеобудка; потом раскинула широкие плечи актинометрическая стрела; оживили белую целину снегомерные рейки, забуренные в фирн, градиентные мачты, осадкомер, гелиограф и другие приборы».

«Но по мере спуска по ледниковому склону туман постепенно рассеивался, и теперь слева четко возвышались Тре Крунер, а справа открылось плато Исаксена. В середине ночи нам преградила путь широкая и глубокая ледниковая речка, перейти которую было невозможно. Здесь, вблизи 72-й точки снегомерной съемки, находилась граница зоны ледяного питания. Так мы узнали, что на западном склоне, обращенном к Гренландскому морю, снега меньше, чем на восточном, а положение фирновой границы несколько выше. Получалась картина, аналогичная той, что мы наблюдали в 1965 году на плато Ломоносова, где область наибольшего накопления снега также была нами отмечена на восточном склоне. Все это, бесспорно, представляет большой интерес для нас.

Мы не собирались рыть здесь глубокий шурф, а хотели лишь ограничиться несколькими метрами, а затем предполагали пробурить скважину. Но случилось непредвиденное: в скважину просочилась талая вода. Она приморозила опущенный на глубину 10 метров термозонд и штангу, державшую его. Чтобы спасти «приученный» холодом буровой инструмент, пришлось бить глубокий шурф. Так как «виновником» происшествия был Володя Михалев, он рвением взялся за работу, желая искупить свою вину. Нет худа без добра: Володя смог получить из ледникового «нутра» интересные количественные данные о преобразовании снега в лед за последние годы...

Наша станция просуществовала две недели. Мы не только ходили в маршруты, но и проводили метеорологические и актинеметрические наблюдения, что позволило установить связь таяния снега со средними суточными температурами воздуха. Экспедиция смогла расширить познания о метеорологических и радиационных условиях и гляциологических особенностях крупного ледникового района Шпицбергена...»

«Куда и для чего направилась эта маленькая советско-французская гляциологическая экспедиция? Ее участники решили повторить путь группы профессора Ханса Альмана, совершенный в 1934 году. Летом 1967 года трое молодых исследователей из СССР и Франции наметили подняться по леднику 14 Июля на плато Исаксена, пройти его с севера па юг и спуститься по Королевскому леднику и нунатаку Оссиана Сарса к берегу Конгс-фьорда. Такой ледниковый «траверс» не преследовал спортивных целей, а был подсказан большим научным интересом. Нам хотелось выяснить, какие изменения произошли в питании ледникового плато Исаксена за прошедшие 33 года».

«Работу начали с шурфа. Фирн показался на глубине двух метров. Это говорило о том, что за зиму здесь отложилась двухметровая толща сезонного снега. Затем со дна шурфа пробурили скважину и определили в ней температуры ледника до глубины 12,5 метра. Так удалось выяснить, что условия питания ледника на плато Исаксена и его температурный режим не претерпели существенных изменений со времени работ Ханса Альмана».

«Однако друзья-почвоведы все же отправились бить шурф метрах в трехстах от нашего домика. Ловко орудуя киркой и лопатой, они отрыли траншею, затем натянули над ней полиэтиленовую пленку и приступили к описанию шурфа».

«После Шпицбергена пути участников недавней экспедиции  разошлись. Однако все они продолжали свои исследования в самых разных, далеких и близких районах современного оледенения. Больше других преуспел в этом «деле» Володя Корякин. Он провел зимовку в Антарктиде, изучал ледники Камчатки, Памира и гор Путорана и между дел ухитрился завершить многолетнюю paботу над диссертацией. Интересный маршрут проделали в Арктике кандидат технических наук Леонид Троицкий и Владимир Михалев. Они совершили нелегкий пеший переход из залива Русская Гавань на купол Новоземельского ледникового щита, то есть туда, где мы с Корякиным и другими участниками гляциологической экспедиции Международного геофизического года вели наблюдения еще за 10 лет до этого. Затем Троицкий и Михалев вернулись к продолжению многолетних исследований оледенения Полярного Урала. Слава Маркин побывал на вулканах Камчатки и вновь обратил свой взор к ледникам Кавказа, защитил кандидатскую диссертацию».

 

Использование вертолетов

«Первые два дня моего пребывания в Пирамиде стояла хорошая погода, но оба дня экспедиция не могла улететь на ледник: вершина плато Ломоносова все время была окутана мощными клубами облаков. Гляциологи нервничали, не в силах что-либо предпринять. На третье утро над крышами поселка прошумели, наконец, вертолеты. Их появление озадачило нас.

— Ну что, ледоведы, будете сидеть здесь, на руднике, или поедем на ледник? — столь непривычно приветствовал нас командир вертолетной группы Андрей Федорович Васюков.

Я стал объяснять, что сами рвемся туда, да нет нужной погоды на ледоразделе плато и из-за этого можно высадиться не в намеченной точке, чего нельзя допустить.

— Паникеры! Я здесь летаю уже два года,— не унимался Васюков,— и могу вас заверить, что погода люкс. Пока доберемся до вашего льда, будет все в порядке! Как-никак это все же Шпицберген, а не ЮБК.

— А что такое ЮБК? — поинтересовался кто-то из моих товарищей.

Летчик снисходительно взглянул на вопрошавшего с высоты своего богатырского роста и процедил:

— Южный берег Крыма. Географы могли бы и без объяснений догадаться.

Считая дальнейшие разговоры пустой тратой времени, Васюков прогрохотал отработанным командирским голосом, не терпящим никаких возражений:

— Через десять минут пойду на рекогносцировку. Возьму только троих: двух ваших парней да одного киношника-москвича. Надоел он мне до смерти, говорит, что ему необходимо снять ледники и высадку на них гляциологов…

— Не печалься, начальник, найдем нужное тебе место. Все будет в ажуре! Можешь подбросить еще килограммов сто груза. Не больше, слышишь, а то не повезу.

На два вакантных гляциологических «места» в рекогносцировочном рейсе вертолета было шестеро желающих. Нисколько не меньше нас жаждал попасть на ледниковое плато и геолог Юрий Лаврушин. Наконец захлопнулась металлическая дверь, и в первый полет отправились. Кто — не так уж важно сейчас. Важно совсем другое: вертолет Васюкова произвел посадку в 10 километрах от намеченной точки. Вернувшись в Пирамиду, командир обвинил во всех грехах,  конечно же, «разгильдяев-гляциологов и туман».

Следующим рейсом досадную ошибку исправили, и первоначально выброшенный не в том месте груз будущей станции оказался там, где надо.

Никому из нас прежде не приходилось пользоваться вертолетом при изучении ледников. Это было поистине поразительно: в считанные минуты очутиться в белом царстве Снежной  королевы!

Во время полета мы пронеслись над всем длинным ледяным «телом» Норденшельда: от его окончания — фронта — до самых истоков. Внизу проплыли, словно кадры киноленты, оторванные от берега залива огромные поля припая; моренные холмы и гряды, сооруженные ледником; бесчисленные трещины, совершенно нестрашные сверху; тонкие нити бегущих ручьев и речушек. Слева и справа от летевшей машины можно было заметить отвесные горы, крупные и небольшие нунатаки. Позади синел широкий красавец Ис-фьорд, а за ним вздымался ступенчатый пик горы Пирамида, прикрытым тонким круглым облачком, издали напоминавшим сомбреро.

Вдруг впереди показалась маленькая черная точка. Она быстро увеличивалась, словно плыла на нас. Вертолет сделал резкий вираж. Только теперь я смог разглядеть через иллюминатор небольшую кучу груза, доставленного сюда предыдущим рейсом, и усиленно жестикулирующего Володю Корякина. По-видимому, он сообщал нам, что ему надоело сидеть здесь одному. Чтобы скоротать время, Володя «написал» ногами на снегу размашистыми буквами лозунг в своем чисто корякинском стиле: «Привет от Снежной королевы! По поручению ее гляциологического величества Вл. Корякин».

Наш вертолет ведет круглолицый крепыш Василий Фурсов — веселый, общительный человек, впоследствии ставший большим другом гляциологов. Пилот делает круг над Корякиным, зависает около него, скрыв в туче поднятой снежной бури груз, «лозунг» и его автора.

Бортмеханик пулей вылетает наружу, прыгая на поверхность ледника, и под аккомпанемент надрывно ревущего могучего двигателя начинает руководить приземлением, а точнее, наверно, приледнением. Вертолет плавно опускается сразу на все четыре колеса, смолкает шум двигателя. Через минуту наступает такая неожиданная и непривычная тишина, что от нее даже слегка ломит уши.

Прав оказался Андрей Васюков: погода на вершине плато в течение недолгого времени действительно «исправилась». Сначала солнце едва просвечивало сквозь пелену невысокого облака. Постепенно это огромное матовое «стекло», скрывавшее от нас желанный желтый круг светила, начало растворяться, и вскоре, как на цветном фотоснимке, стала появляться ласкающая синева неба, из которой брызнули золотые лучи».

Понадобилось пять рейсов, чтобы забросить снаряжение станции с побережья на вершину плато Ломоносова. «С помощью воздушного «моста», созданного вертолетчиками, удалось перевезти весь наш лагерь на высоту около 1100 метров над уровнем моря за два часа. Груза оказалось довольно много.

Последним рейсом летчики привезли из Пирамиды всю группу кинохроникеров и шестого участника нашей экспедиции геолога Юрия Лаврушина».

«Действительно, минут через сорок мы уловили далекий гул. Постепенно он нарастал, приближался. «Ну, наконец-то! — подумал я.— Выходит, не зря разобрали КАПШ!» Но вдруг шум почему-то стал стихать и вскоре вовсе прекратился. Неужели вертолетчики, увидев резкое ухудшение погоды в нашем районе, решили вернуться в Пирамиду?

Следующие полчаса прошли в тягостном ожидании. Связь с рудником по радио мы уже закрыли, и было бесполезно включать рацию. Оставалось только ждать. Вдруг вновь донеслись знакомые и столь приятные сейчас нашему уху звуки. Так как они усиливались, сомнений больше не могло уже быть — приближались долгожданные вертолеты.

— Что-то их не видно? — удивлялся Слава.

Я обшарил весь западный горизонт, но тоже ничего не увидел. Между тем шум моторов значительно вырос.

— Да вот же он! Совсем близко! — закричал мой коллега, показывая рукой в сторону нунатака Эхо.

Только теперь я заметил, что прямо на нас низко летела ярко-красная машина. Отсюда казалось, что она касается колесами ледника. От радости я стал пускать сигнальные ракеты.

…Вслед за Корякиным появились Троицкий и Михалев. Из высокой пилотской кабины не торопясь спустился краснощекий улыбающийся командир».

«Заинтересованный странным маршрутом, который совершал вертолет по пути сюда, я спросил об этом Фурсова.

— А-а-а! — улыбнулся командир.— Да это ваши ребята попросили сесть у нунатаков, чтобы забрать со льда нарты и другой груз, оставленный ими раньше. Там, между прочим, ваш Троицкий едва-едва не угодил в одну здоровую трещину.

— Уф-уф-уф! — засмущался стоявший рядом Леонид Сергеевич.

— Вы уж лучше скажите, Василий Федорович, как смогли сесть на небольшую ледяную перемычку между трещинами — ведь под самыми колесами пропасть, даже хвост повис над бездной, ну и ну!

Наш разговор прервало появление второго вертолета, совершавшего посадку перед снегомерной площадкой. Из машины вышли летчики и направились в нашу сторону. Впереди шагал незнакомый мне авиатор. Среди своих товарищей он выделялся не только высоким ростом и горделивым видом, но и несколько экзотичной для ледника одеждой. На его крупной голове лихо сидела новенькая форменная фуражка Аэрофлота, а хорошо отутюженные черные, довольно узкие брюки накрывали щегольские остроносые туфли — дань тем временам. При каждом новом шаге летчика его ноги глубоко дырявили снег, и он, не стесняясь в выражениях, всячески ругал ледник. Когда мы поравнялись, я поздоровался и представился.

— Тимоха,— ответил «пришелец» с Большой земли и крепко пожал руку.

На вид этому человеку можно было дать около сорока лет. Суровое обветренное лицо, посеребренные виски и шевелюра. Но, по-видимому, он был моложе. Под меховой курткой на молнии угадывалась могучая, хотя и немного полноватая фигура спортсмена. Единственное, что меня удивило,— почему он при первой встрече представился Тимохой? Ну уж если не по фамилии, то по крайней мере назвался бы своим полным именем — Тимофеем, что ли. Все это показалось мне тогда немного странным, а расспрашивать сразу было неудобно да и некогда. Чуть позже я узнал, что этот летчик сменил недавно уехавшего на материк Андрея Васюкова и что нового командира вертолетной группы, оказывается, зовут Тимохой Владимиром Александровичем! Вот какая получилась неожиданная развязка.

После приземления второго вертолета погода испортилась окончательно и грозила серьезными неприятностями: обе машины могли попасть в плен к Снежной королеве. Сплошная мутная стена сыпавшихся на ледник хлопьев снега наконец достигла и нас, а туман уже предательски лизал ближние подступы станции. Понимая сложную обстановку и законное волнение летчиков, мы вместе с экипажами ускорили погрузку своего немалого «хозяйства». На ходу, торопливо, не очень связно рассказывали мы нашим товарищам о проделанной работе и отдельных эпизодах станционной жизни, а они бегло делились с нами своими достижениями и впечатлениями.

Тимоха, впервые попавший на ледник, да еще в непогоду, нервничал. Ему казалось, что мы не торопимся уезжать отсюда. Владимир Александрович жил на острове только первый месяц и не привык еще к погодной специфике Шпицбергена. Видимо, этим можно было объяснить тот факт, что вместо теплых сапог и шлема на новом командире были туфли и фуражка. А здесь не ЮБК, как сказал бы его предшественник!

Сердитым голосом Тимоха отдает команду о вылете в Пирамиду, и мы наскоро прощаемся с Троицким, Корякиным и Михалевым. На ходу жмем руки и желаем успешного окончания работ и благополучного возвращения на побережье Ис-фьорда.

— Если все будет нормально, встретимся примерно недели через две. За нас можешь не беспокоиться — не подведем! — доносится голос Володи Корякина, заглушаемый работающими двигателями вертолетов...»

«— Не вешай носа, Максимыч! Давай тащи свой груз ко мне,— решительно предлагает  Василий  Федорович.

Кто-то протестует, говорит, что нельзя так переутяжелять вертолет и везти на нем людей одновременно... Мы же быстро перетаскиваем станционное хозяйство от Тимохи к Фурсову, и в салоне его вертолета теперь уже негде сесть.

— Федорыч! — обращаюсь я к своему «спасителю».— А сможешь оторвать от земли такую тяжесть?

— Друзей надо выручать! Сольем бензин, оставим его на пределе, чтобы только до Бурга доползти. Не беспокойся, такая наша работа.— В этих простых словах уверенность сильного человека и много доброжелательства — черты, свойственные всем советским летчикам, которых доводилось встречать мне за долгие годы работы в Арктике.

Вылет был назначен на 10 часов вечера, когда еще достаточно светло».

«Поздним вечером Фурсов взлетает с «аэростадиона». Все толстобрюхое нутро Ми-4 забито нашим станционным грузом. Над самой головой надрывно ревет двигатель, вращая огромные «палки» — лопасти. Приходится полулежать у самого потолка, над иллюминаторами».

«Привычным рывком бортмеханик открывает дверь и ловко спрыгивает с подножки вертолета, висящего в метре от поверхности ледника. В тот же миг человек проваливается в рыхлый снег почти до пояса — верный сигнал пилоту о невозможности садиться в этом гиблом месте. Механик выбирается из снежного «капкана» и уходит в сторону. Пройдя метров 100, он останавливается и вдруг начинает очень энергично топать ногами. Издали его занятие напоминает зажигательный африканский танец. Лишь убедившись в надежности «площадки», наш расторопный механик разводит руки в стороны, изображая букву «Т». Получив «добро» на посадку, Фурсов осторожно подводит свою семитонную «стрекозу» вплотную к одиноко стоящему на леднике человеку и аккуратно прижимает ее к поверхности. Колеса плавно, но глубоко продырявливают рыхлый, сильно насыщенный талой водой снег и тонут в нем до самого верха. Тогда пилот слегка приподнимает передние «ноги» вертолета, и механик подкладывает под них специально захваченный для этого деревянный трап. Вздыбленная машина вскоре принимает горизонтальное положение. Но чтобы ненароком не упасть набок и не провалить огромной тяжестью находящийся, возможно, в этом месте снежный «мост», Фурсов не выключает двигателя, и лопасти продолжают резать со свистом воздух.

Командир знаками показывает, чтобы мы быстрее разгружали вертолет: необходимо сделать сюда еще один рейс сразу двумя машинами, а погода ждать не будет… Арктика остается Арктикой и в наши дни: она по-прежнему изменчива, коварна и даже зла по отношению к человеку, который не хочет считаться с ее повадками.

Аврал окончен. Бортмеханик последним садится в вертолет, захлопывая за собой дверь, когда длинные усы-лопасти уже выпрямилась от сильного вращения винта. Тупорылый, с виду неуклюжий Ми-4 словно ожил — задрожал, затем слегка пошевелился, едва заметно, чуточку лениво приподнял передние колеса п снова опустил их в снежную борозду. Постепенно нараставший шум двигателя достиг апогея. Машину будто охватил болезненный озноб: она стала покачиваться из стороны в сторону, как уставший путник. Потом неторопливо, совсем по-деловому легко вытащила наружу свои растопыренные ноги и полетела вперед, едва не касаясь ледника широким округлым носом. Десятки раз видел я, как взлетают вертолеты, но, как мальчишка, готов еще и еще раз любоваться этим зрелищем».

«По просьбе Фурсова я вместе с Володей Михалевым принялся вытаптывать площадки для обоих вертолетов. Незаметно прошел час нашего «топтания» — снег уплотнился, осел, и наши ноги почти уже не проваливались. Во время этой необычной работы нам удалось «нащупать» несколько узких трещин, секущих плато даже в самой верхней его части. Но вот снова донесся далекий прерывистый гул — приближались вертолеты. Туман тем временем немного откочевал в сторону, затаясь недалеко, под крутым склоном горы.

Скоро на наши «вертодромы» опустились машины Фурсова и Власова. Они доставили третьего сотрудника станции — Славу Маркина и весь остальной груз».

 

Использование водного транспорта

Летом 1967 года группа снова оказалась в Ню-Олесунне. «На этот раз попадаем сюда не по воздуху, а по морю. Небольшой теплоходик «Тайфун» высадил здесь нас, ленинградских геологов и ботаников. Через несколько дней «колония» советских ученых увеличивается: прибывает экспедиция Геологического института Академии наук СССР во главе с кандидатом наук Юрием Александровичем Лаврушиным, участником нашей экспедиции в 1965 году. Вслед за московскими геологами в Конгс-фьорде появилась видавшая виды шлюпка под названием «Беда». Она гордо вошла в залив под флагом Шпицбергенской гляциологической экспедиции. Вели ее не прославленные мореходы-груманланы, а их очень далекие потомки, по профессии своей сухопутные люди, влюбленные в море,— Владимир Корякин и Леонид Троицкий.

... На другой день и без того нагруженная шлюпка Ял-6 берет на свой борт Володю Михалева и двух французских гляциологов — инженера Анри Жоффрэ, нашего знакомого по прошлогодним совместным исследованиям на леднике Ловен, и ассистента Тони Ружа, студента Лионского университета. Несколько часов потребовалось им, чтобы пересечь неспокойный залив и войти в соседний Кросс-фьорд. Разгулявшиеся волны не раз пытались залить гляциологический «корабль». Наконец нашим «десантникам» удалось высадиться на берег недалеко от фронта ледника 14 Июля».

«Спешно направляюсь к морякам. Немедленно старший штурман Юрий Просвирнин спускает на воду видавшую виды шлюпку и уходит с матросами на другой берег.

В два часа ночи появляется уставший старший штурман «Тайфуна» и сообщает невеселую новость:

— В пути сломался мотор. Вынуждены были вернуться на веслах на корабль без гляциологов...

Надо что-то срочно предпринимать. Предлагаю идти к мэру Ню-Олесунна Юхану Скрадеру и просить его предоставить нам любую лодку. Темпераментный парижский инженер Морис Денойель тут же идет будить главу администрации поселка. Юхан быстро одевает непромокаемую одежду и сам возглавляет поход за гляциологами. Минут через десять я вместе с двумя норвежцами и двумя французами отправляюсь в дальний угол залива.

Утром 27 июля 1967 года «Тайфун» покинул Кингсбей. С причала нам еще долго махали французские гляциологи Анри и Тонн».

«Пока мы с Михалевым работали в районе Ню-Олесунна, наши моряки-гляциологи продолжали действовать, самостоятельно на своей «Беде». В их задачу входило собрать информацию о ледниках, расположенных по западному побережью архипелага. Севера западный маршрут Троицкий и Корякин закончили успешно, высадив франко-советский отряд, они вновь самостоятельно прошли через пролив Форлансунн.

Когда мы вернулись в Баренцбург, «Беда» готовилась к своему новому походу — в Бельсунн, где была организована подбазa с горючим.

Отсюда морской отряд обследовал Ван-Келен-фьорд и ледники этого района, а затем взял курс на север — в Ван-Мейен-фьорд. Чтобы попасть в него, надо было пройти небольшой пролив с ласковым женским именем Мария. В конце фьорда располагался поселок Свеагрува, недалеко от которого находились ледники и морены, интересовавшие гляциологов».

«Август 1967 года выдался на Шпицбергене очень плохим: обильные дожди, сильные ветры, густые туманы, холодные дни, непрекращающиеся штормы. Нагруженная до предела шлюпка медленна вспарывала зыбь Бельсунна. Вот уже показался узкий остров Аксель, замыкавший с востока этот залив. За ним находился Ван-Мейен-фьорд. Требовалось лишь проскочить пролив Марии. Сложность заключалась в том, что скорость здесь приливо-отливные течений, по-видимому, совпадала со скоростью шлюпки. По таблицам Корякин определил наиболее подходящее время прорыв в момент смены течений. Карты не могли дать все необходимые сейчас сведения. Больше всего беспокоили грозные стоячие волны образующиеся в результате смены приливо-отливных течении, представлявших опасность для плавания.

Оба члена экипажа «Беды» совмещали функции и капитана, механика, и штурмана, и моториста, и матроса. Вот наступило время идти на руль Корякину. С носа, где он был впередсмотрящим, Володя пробирается по ящикам и канистрам, прикрытыми брезентом, на корму, по дороге откачивая ручной помпой воду из шлюпки и перемешивая в канистре бензин с маслом. Потом вместе с Троицким уточняет по карте местоположение и высматривает береговые ориентиры по курсу шлюпки.

«Вахту сдал»,— произносит Троицкий. «Вахту принял»,— вторит ему Корякин и занимает место у руля. Его же товарищ на час становится впередсмотрящим. Сдавший вахту, идет не отдыхать, а работать. Вот он поднял руку — значит, заметил какую-то опасность. Затем последовало легкое покачивание ладони — следует повернуть немного влево. Рядом с бортом проплывает разбитый ящик, издали похожий на гребень скалы. Пока все идет нормально, да и небо, ветер и море всячески хотят «помочь» нашим морякам.

Неожиданно впереди показалась моторная лодка. Это были норвежцы — первые люди, которых удалось увидеть за три недели работы в августе. Заглушены моторы. После традиционных приветствий краткий обмен новостями. Потомки викингов интересуются, знают ли русские ученые о сильном волнении в проливе Марин и время высокой воды. Удовлетворившись положительным ответом, геологи задают новый вопрос: «Зачем вам нужны эти ледники?» Корякин весело смеется: «Там собака зарыта!» Любящие и понимающие шутку норвежцы громко хохочут.

Серо-синие тучи постепенно стали редеть, и среди них открылись куски голубого неба, а вскоре над фьордом с одного гористого берега на другой перекинулась яркая радуга. Всплыло много красноватых морских водорослей и медуз, что указывало на улучшение погоды. Шлюпка вошла в полосу ровной зыби — пологой и спокойной. «Беду» так поднимало и опускало, что слегка перехватывало дыхание. У берега волны бесновались неистово, и о подходе к нему не могло быть и речи. За проливом зыбь должен «погасить» остров Аксель, расположенный поперек входа в Ван-Мейен-фьорд.

Пролив Марии загораживала громада гористого полуострова Миттерхукен, отделяющего Ван-Келен-фьорд от Ван-Мейен-фьорда. Гладкий полукилометровый обрыв, кроваво-красный в солнечных лучах, спускался в ярко-синее море, казалось, из белых пушистых облаков. По мере приближения к нему отчетливее вырисовывались белая кайма прибоя, разбивавшегося у самого подножия, и сочные зеленые пятна мхов на каменистых кручах, висящих над водой. «Беда» упорно продвигалась уже вдоль обрыва Миттерхукена, и до огромных всплесков валов-волн было довольно близко.

Когда по расчету до высокой воды оставалось 15 минут, Троицкий передал руль Корякину. Прикинув время и расстояние, он дал полный газ. Шлюпка устремилась на середину открывшегося пролива Марии. Вот уже совсем близко скалы Свартен и Эрта, ежащие у западного входа в него. Они словно кипят в бурунной пене. Теперь полосы волнения перекрывали пролив целиком: продолжали действовать приливо-отливные течения на ровной поверхности зыби, равномерно вздымавшейся между скал. Течение нарастало с каждой минутой. Прямо по курсу вставали острые мечущиеся гребни — стоячие волны. Пролив клокотал, и волны били со всех сторон без всякой жалости. На полном ходу шлюпка вошла в первую полосу стоячих волн. Ее подхватило мощным течением и поволокло вперед. Резкие броски следовали один за другим. Маленькая «Беда» отчаянно ныряла то носом, то кормой, и рулевому с трудом удавалось удерживать ее по курсу.

Вторую полосу волнения миновали удачно, а вскоре начали уходить от течения. Сразу полегчало. Слева удалялись черные острые гребни скал Свартен. Стало совсем близко до мыса Миттерхукен — западной оконечности одноименного полуострова. От него неслась на гляциологов отраженная волна. Володя быстро развернул шлюпку кормой, и зеленоватый, весь в пузырьках пены гребень пронесся с шипением под днищем, накренив «Беду» на левый борт. Наконец поравнялись с последней скалой, вылезавшей из пены посреди пролива. Волны стали потише. Затихала морская зыбь. Течение обходило скалы стороной. Вот рядом низкий мыс Мосенесет — южный входной мыс Ван-Мейен-фьорда. Около него вода непривычно тихая, спокойная. Самое неприятное теперь уже позади. Но вдруг снова начались резкие толчки, словно поехали по развороченной мостовой, снова руль рвет из рук, снова порывы течения... Это последнее испытание на «прочность» экипажа и самой «Беды».

Обогнув мыс, шлюпка скользит уже по гладкой воде. Теперь только можно подойти к берегу, «отдышаться», расслабиться и покурить. Кое-как удается закрепить посудину. Корякин и Троицкий с удовольствием разминают ноги на твердой суше, ощущая всю ее надежность. Прорывались через пролив Марии, наверное, минут десять, а сил потратили на целые сутки... Зато перед гляциологами лежал открытый на 50 километров Ван-Мейен-фьорд, театрально обрамленный горами.

Так закончился этот трудовой день, всего лишь один из того множества, что провели участники нашей экспедиции на Шпицбергене...»

В то время, когда «Беда» с нашими товарищами прорывалась через пролив Марии, мы с Михалевым зысадились с вертолета на вершину ледниковой системы Грен-фьорд Восточный и Фритьоф, то есть находились на половине пути между Грен-фьордом и Ван-Мейен-фьордом».

 

Условия жизни и работы шахтеров в Баренцбурге

«Вечером захожу в клуб. Из комнат доносятся голоса певцов, звуки баяна и других инструментов — идут обычные занятия горняков, посвящающих свой досуг художественной самодеятельности.

По главной улице, ведущей к рудоуправлению, прогромыхал и скрылся за поворотом пожарный вездеход. На его радиаторе нарисован масляной краской очень популярный на Шпицбергене белый медведь, изображенный сидящим на вершине земного шара. Архипелаг — один из немногих в Арктике населенных человеком районов, где еще сохранился в значительном количестве этот «царь» полярных зверей.

Недолгое безмолвие нарушает визгливая сирена. Вскоре поселок оглушает раскатистый взрыв, от которого на мгновение становится немного страшно, и из чрева ближней горы поднимается высокий столб дыма. Вслед за первым гремит второй взрыв, третий. Это на окраине Баренцбурга, на высоте 100 метров над уровнем моря, идет выемка грунта. Здесь сооружаются железобетонный резервуар емкостью 15 тысяч кубометров и пруд-копань с очистными сооружениями на 5 тысяч кубометров пресной воды. Строители возводят также насосную станцию, трассу водоводов, котельную и другие сооружения, необходимые для создания резерва влаги на руднике.

Но вот сирена известила об отбое тревоги. Вновь взревели могучие зиловские самосвалы, вывозя только что взорванную скальную массу, залязгали бульдозеры, очищая завалы, заскрипели экскаваторы, захватывая своими емкими ковшами раздробленную горную породу».

«Мысленно мы в Баренцбургском оазисе, до которого чуть больше 20 километров. Там горят яркие огни, жизнь бьет ключом»




Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru