Опыт экспедиции на Северный полюс в 1908 г.



Опыт экспедиции на Северный полюс в 1908 г.

Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский


Подготовка броска к полюсу

«Господин Джон Р. Брэдли и я, встретившись в «Холанд-Хаузе» в Нью-Йорке, просто договорились организовать арктическую экспедицию». Полагаясь на опыт Ф.Кука, Джон Р. Брэдли поручил ему экипировку экспедиции и снабдил достаточными средствами на необходимые расходы.

«Мы совершили несколько исследовательских поездок по Свартенвогу, во время которых устраивали склады и изучали состояние льда и суши. Наконец я назначил старт на 18 марта 1908 года».

 

Судно для путешествия во льдах и его оснащение

Для экспедиции Кук купил рыболовную шхуну. «Мы переоборудовали судно, перестелили палубу, подкрепили корпус для плавания во льдах. Чтобы уменьшить пространство, занимаемое обычно угольным бункером, и одновременно добиться преимуществ самоходного судна, я решил установить на судне бензиновый двигатель. Итак, на борту было собрано все, что могло оказаться полезным во время путешествия на Крайнем Севере. Поскольку для плавания в полярных водах, где вообще можно потерять судно, характерны всяческие отсрочки вплоть до года, здравый смысл подсказал мне приготовиться ко всяким неожиданностям».

 

Нарты

Тщательно изучив искусство передвижения на нартах начиная с древних времен  и заканчивая нашими днями и обобщив собственный многолетний опыт обращения с нартами в Гренландии, Антарктиде и на Аляске, Ф.Кук пришел к выводу, что успех путешествия зависит прежде всего от того, насколько избранный тип нарт будет пригоден для конкретных условий путешествия. «Продумывая поход к полюсу, я отводил особую роль нартам. Насколько я понимал, мои нарты должны были обладать крепостью стали, легкостью и эластичностью самого прочного дерева. Они не могли быть слишком громоздкими или слишком хрупкими, так же как тяжелыми и жесткими.

Коренные жители каждой заполярной области изобрели нарты, снаряжение для передвижения и лагерное оборудование, соответствующие их местным условиям. Как происходит обобщение векового практического опыта человечества, четко прослеживается при изучении примитивного искусства передвижения на нартах. Если жителей Севера снабдить материалами, с помощью которых можно было бы эффективнее разрешать проблемы их тяжелого существования, то и тогда едва ли удалось бы улучшить методы создания различных предметов их быта. Однако ни индейцы, ни эскимосы никогда не имели в своем распоряжении ни инструментов, ни материалов, которые направили бы их изобретательский гений на изготовление самого эффективного оборудования. Поэтому я, прежде всего, изучил весь опыт, накопленный эскимосами при изготовлении нарт, и только после этого попытался сконструировать нарты и прочие принадлежности к ним, которые сочетали бы достижения современной механики и преимущества самых прочных материалов. Поиском таких материалов я занимался по всему земному шару во время своих странствий. (Так называемые нарты «Джезап», которые мистер Пири использовал в своем последнем полярном путешествии. — копия эскимосских нарт. Это громоздкое, неуклюжее сооружение весом свыше 100 фунтов, так же похоже на нарты из изящно изогнутого дерева гикори, как мусорная телега — на изысканную коляску. Нарты «Джезап» имеют свыше 50 фунтов лишнего веса. Этот избыточный вес в нартах улучшенной конструкции может быть преобразован в фунты погруженного продовольствия, а 50 фунтов продовольствия достаточно для того, чтобы прокормить одного человека на пути к полюсу. Мистер Пири заявляет, что полюс недосягаем без этих нарт, однако Борупп пишет в своей книге, что большинство нарт типа «Джезап» сломались при первом же испытании).

Успех полярного путешествия зависит от количества перевозимого продовольствия, поэтому следует избавляться от лишнего веса самих нарт. Кроме того, жесткие полозья у нарт так же неуместны, как и жесткое деревянное колесо у автомобиля.

Нарты Мак-Клинтока, изготовленные из гнутого дерева и с широкими полозьями, были почти у всех исследователей, хотя назывались они по-разному и за пятьдесят лет использования подвергались конструктивным изменениям. Эти нарты лучше всего подходят для передвижения по глубокому рыхлому снегу, для чего они и предназначались с самого начала. Однако на ледяной поверхности полярного моря такие условия встречаются не часто. Эскимосские нарты, которые скопировал мистер Пири, хотя и хороши для езды по припайному льду и прибитому к берегу паку, но не слишком пригодны для трансполярного пробега, поскольку очень тяжелы и часто ломаются так, что их невозможно отремонтировать.

Для езды по паковому льду нарты должны быть умеренной длины и значительно шире. Узкие полозья приводят к уменьшению трения и имеют достаточную площадь опоры. Другие качества нарт, жизненно важные для быстрого перемещения и обеспечения надежности: легкость, гибкость и взаимозаменяемость составных частей. Все это я хотел учесть при создании нарт нового образца, которые сочетали бы прочность эскимосских нарт и легкость аляскинских юконских.

Изготовление подходящих нарт меня сильно озаботило. До отъезда из Нью-Йорка я сделал все, чтобы запастись в достаточном количестве древесиной гикори (заготовками необходимых размеров для постройки нарт), а также необходимыми инструментами. Теперь, когда долгая зима с ее темнотой приковала нас к ящичному домику, тот был превращен в некое подобие мастерской. По восемь часов ежедневно до десятка эскимосов сидели там на скамьях, занимаясь сгибанием дерева, изготовлением и креплением поперечин и стоек, клепкой железных полозьев. Детали всех нарт изготовлялись с таким расчетом, чтобы при необходимости их можно было заменить деталями нарт, пришедших в негодность.

Общие черты конструкции таких нарт видны на различных фотографиях. Для придания эластичности в местах сочленения детали крепились ремнями из тюленьей кожи. Нарты имели 12 футов в длину и 12 дюймов в ширину. Полозья были шириной в один и одну восьмую дюйма. Прежде чем окончательно загрузить нарты для продолжительного маршрута, их испытали.

Что касается собачьей упряжи, за образец ее взяли упряжь, которая в ходу у гренландских эскимосов. В пути, при сокращении рациона питания до минимума, собаки могут съесть кожаные ремни. Чтобы избежать такой неприятности, плечевые ремни упряжи были изготовлены из сложенной в несколько раз парусины, а постромки — из хлопчатобумажного морского лаглиня».

«Для путешествия к полюсу «одиннадцать нарт управлялись девятью эскимосами, мной и Франке. Их тащили 103 собаки, которые находились в отличной форме».

«Сознавая всю важность легкости и надежности снаряжения, мы проявили немало изобретательности для того, чтобы сократить его вес. Нарты были сделаны из дерева гикори, самого легкого и весьма прочного, поэтому всю ненужную древесину в нартах, там, где было возможно, выдолбили. Очень тонкие железные полозья, пройдя половину арктического пути, до настоящего времени выдерживали испытания».

 

Собаки

«В течение нескольких недель этих собак кормили до отвала кожей и мясом моржа. Теперь им предстояло питаться свежей пищей только через сутки.

Эскимосская собака очень неприхотливое животное, но даже от нее нельзя ожидать, чтобы она насыщалась кормом, о который ломается топор. Мы не пожалели бензина и спирта и за ночь так размягчили шкуру, что ее можно было разрубить на куски. Шкура моржа, по-видимому, превосходный корм для собак. Она примерно в один дюйм толщиной, содержит небольшое количество влаги и по питательности не уступает концентрированным кормам, так что даже малое количество ее вполне удовлетворяет собак. Она медленно переваривается и потому надолго утоляет голод».

«Из 26 собак, которых мы брали с собой, 16 предполагалось использовать на всем переходе до полюса и обратно, однако при окончательном подсчете оказалось, что мы могли рассчитывать только на шестерых. Двадцать менее выносливых собак мы собирались использовать одну за другой в качестве корма для их же собратьев на переходе, как только уменьшится вес нарт и позволит ледовая обстановка. Мы рассчитывали, что это даст нам лишнюю тысячу фунтов свежего мяса. Мы везли примерно 200 фунтов сверх расчетного количества, и в итоге, как оказалось, мы использовали собак для тяги дольше, чем предполагали. Однако проблема питания собак была решена более экономично, чем мы рассчитывали».

«Настойчиво пробиваясь только вперед, делая остановки лишь на короткое время, мы почти загнали собак. Одна за другой они отправлялись в желудки своих оставшихся в живых голодных собратьев».

«Эскимосы вяло размахивали бичами и подгоняли собак с каким-то безразличием. Собаки вели себя точно так же. Это было видно по их опущенным хвостам, поникшим ушам и носам, когда они, нажимая на плечевые ремни, волокли нарты все дальше и дальше от земли обетованной».

«Собаки, эти домашние животные, которые так и не расстались за века с волчьими инстинктами, приняли нас в свое братство. Мы не слышали от них ни звука неудовольствия или несогласия, а их глаза участливо смотрели на нас, покуда мы устраивались поудобнее на отдых, зарываясь в снег. Если им случалось располагаться поблизости от нас, они окружали нас, прижимались к нам, словно пытались согреть своим звериным теплом. Порой, напоминая нам о своем присутствии, они совали свои холодные. покрытые инеем носы в спальные мешки и, тыча ими в нашу теплую кожу, будили нас.

Мы любили этих тварей и восхищались их великолепной звериной выносливостью. Их превышающая всякие человеческие возможности способность приноравливаться к любым условиям часто служила нам темой для разговоров. Собаки, одетые в шкуры, защищавшие их от любой непогоды, кидались навстречу порывам ветра, бросали вызов смертоносному шторму. Съедая только фунт пеммикана в день и не требуя от нас ни питья, ни укрытий, они охотно выполняли колоссальную работу, а затем на отдыхе предлагали нам — своим двуногим собратьям — свой мех для защиты от холода, а свои тела — в качестве изголовий. Мы научились уважать их. Узы их звериной дружбы связывали нас все крепче и крепче. Теперь, больше чем когда-либо, у нас появились основания уважать их, потому что мы совместными усилиями искали выход из этого мира, не предназначенного для обитания существ из трепетной плоти».

 

Лодка

Лодка необходима для любой санной экспедиции, которая отрывается далеко от базового лагеря, - утверждает автор. «Она необходима даже тогда, когда следуешь вдоль побережья, как показывает опыт неудачной экспедиции Мьюлиуса Эриксона. Если бы у него была лодка, он сумел бы вернуться домой, чтобы самому рассказать историю датской экспедиции в Восточную Гренландию.

Лодка необходима в периоды смены времен года. Вообще некоторое снаряжение приходится перевозить с собой месяцами только для того, чтобы лишь эпизодически его использовать. Когда кончаются запасы продовольствия, каждая задержка в пути может оказаться роковой, и тогда, если открытое водное пространство мешает продвижению вперед, лодка оказывается жизненно необходимой, она становится чем-то вроде спасательного средства. Действительно, недальновиден тот исследователь, который не придает значения этой важной проблеме.

Однако транспортировка лодки вызывает серьезные трудности. Нансен использовал эскимосский каяк, и многие исследователи восприняли его опыт. Это эскимосское каноэ очень хорошо служит целям экспедиции, однако перевозить каяк так, чтобы в течение, скажем, трех месяцев не повредить его, настолько трудно, что требует огромных усилий, и решить эту задачу практически невозможно.

Сборные лодки, лодки из алюминия, кожаные буи и прочие приспособления — все они прошли испытания в Арктике, однако в полярном путешествии против них выдвигается одно роковое для них возражение — их невозможно транспортировать. Поэтому тем более странно, что обыкновенную складную парусиновую лодку так ни разу и не испытали для службы в Заполярье.

Мы установили, что такое каноэ отлично подходит нам, и выбрали двенадцатифутовую лодку типа «Эврика» с деревянным каркасом. Шпангоуты, распорки и настил были использованы в качестве деталей для нарт. Парусиновую обшивку лодки мы стелили под наши спальные мешки. Таким образом, эта лодка хорошо прослужила нам сто дней и не казалась громоздкой и ненужной вещью. В конце концов мы собрали ее и использовали по прямому назначению: переправляли на ней нарты через разводья, охотились за дичью, чтобы прокормиться, укрывались под ней на ночлег. Без этой лодки мы не смогли бы вернуться».

 

Проект по использованию автомобиля

«По возвращении из Антарктиды я вынашивал планы покорения Южного полюса и долгое время работал над созданием устройства для достижения этой цели — автомобиля, способного передвигаться по льду».

 

Снаряжение экспедиции

Лагерное снаряжение экспедиции включало следующие предметы: один примус, три алюминиевых ведра, три алюминиевых кружки, три алюминиевых чайных ложки, одна столовая ложка, три оловянных тарелки, шесть карманных ножей, два кухонных ножа (с лезвием длиной 10 дюймов), один нож-пила (с лезвием 13 дюймов), один длинный нож (с лезвием длиной 15 дюймов), одна винтовка (шарпа), одна винтовка (винчестер), ПО патронов, один топорик, один альпинистский ледоруб, дополнительное количество морского линя и ремней, три вещевых мешка.

«Оборудование для передвижения состояло из двух нарт весом по 50 фунтов каждые; одна двенадцатифутовая складная парусиновая лодка, деревянный набор которой входил в составные части нарт; одна шелковая палатка, два парусиновых чехла для нарт, два спальных мешка из оленьих шкур, меха для подстилки, дерево для ремонта нарт, винты, гвозди и заклепки.

Я взял с собой следующие инструменты: один полевой бинокль, один карманный компас, один жидкостный компас, одну алюминиевую астролябию с накладным азимутальным кругом, один французский секстант с посеребренным 7,5-дюймовым лимбом с разбивкой по 10', с отсчетом по верньеру 10" (из дополнительных приспособлений к секстанту были взяты трубы для ночных и дневных измерений в алюминиевой оправе, линзы, термометры и так далее. Все инструменты были изготовлены фирмой Херлемана и закуплены у «Кейфаль и Эссера»), один стеклянный искусственный горизонт, три карманных хронометра Говарда, одни часы фирмы «Тиффани»; один шагомер; материал и инструменты для топографической съемки; три термометра; один барометр-анероид; одна фотокамера и пленки, записная книжка и карандаши».

«Что касается нужд моей собственной экспедиции, то я имел на борту яхты большой запас древесины гикори для изготовления нарт, инструменты, одежду и прочее снаряжение, накопленное мной за годы участия в предыдущих экспедициях».

 «Каждый предмет снаряжения по возможности нес двойную службу, у нас не было ни одной унции мертвого груза».

«В ящике, который я вручил Уитни, были упакованы: один французский секстан, одна буссоль (алюминиевая, со съемным азимутальным кругом), один искусственный горизонт в тонкой металлической оправе, регулируемый спиртовыми уровнями и винтами, один барометр-анероид в алюминиевом корпусе, один алюминиевый ящик с максимальным и минимальным спиртовыми термометрами, прочие термометры, а также один жидкостный компас. Все эти инструменты были со мной в путешествии.

Кроме этого Уитни были оставлены другие инструменты, которыми я пользовался на исходной базе. Там были документы и инструментальные поправки, показания приборов, сравнительные таблицы и другие заметки, небольшой дневник (в основном разрозненные листы), в котором были записаны кое-какие полевые отсчеты инструментов и метеорологические данные. Все это было упаковано в один ящик для хранения инструментов. По особой просьбе Уитни я оставил ему флаг.

В дополнение я оставил под ответственность Уитни несколько больших ящиков с одеждой и припасами, которые мне послала миссис Кук, а также этнологические коллекции, меха и образцы минералов. В одном из этих ящиков были упакованы ящики с инструментами и записи».

 

Самостоятельное изготовление снаряжения в период зимовки

«Мускусные быки теперь удовлетворяли многие нужды нашего робинзоновского существования. Из костей мы изготовляли наконечники для гарпунов и стрел, ручки для ножей и капканы для песцов. Мы использовали кости и для ремонта нарт».

Полярной ночью многое   предстояло сделать для возвращения домой. «Было необходимо спроектировать и изготовить новое снаряжение. Нарты, одежда, лагерные принадлежности — все, чем мы пользовались в прошедшей кампании, износилось. Кое-что можно было еще отремонтировать, однако большинство вещей требовало полной переделки. Поскольку в нашем новом переходе нам предстояло занять место собак в постромках нарт, необходимо было продумать загрузку. Перед нами до берегов Гренландии лежали 300 миль, полных неизвестности. Только надежда добраться до дома придавала нам силы в этом ночном кошмаре. Мы нарезали полосками мясо мускусных быков и сушили их у своих ламп. Мы приготавливали ворвань и формовали ее так, чтобы нам было удобно использовать ее в качестве топлива.

Хотя наши физические усилия доставляли нам удовлетворение, наши мускулы требовали понукания. Мы нарезали соответствующими кусочками мясо мускусных быков, изготовляли свечи, кроили шкуры и размягчали их зубами (пережевывали), шили обувь, чулки, штаны, рубашки, спальные мешки. Мы заново связали вместе части нарт, упаковали снаряжение в мешки. Примерно за три недели до восхода солнца все было готово».

 

Одежда и обувь

Ф.Кук полагает, что каждый полярный путешественник должен иметь два комплекта меховой одежды. «В Арктике, особенно в тех случаях, когда приходится идти пешком изо дня в день, изматывая себя до пределов человеческих возможностей, тепло, излучаемое телом, приводит одежду в такое состояние, что сохранить здоровье можно, лишь часто переодеваясь в сухое. Пропитанную потом одежду приходится немедленно раскладывать на просушку».

«Мы предприняли длительные походы, чтобы обеспечить себя столь необходимыми здесь травой, идущей на прокладки в обувь и рукавицы».

«В районах, где водилось особенно много зайцев и песцов, шкуры которых шли на изготовление курток и чулок, эскимосы должны были не только добыть как можно больше этих зверьков, но и выделать шкурки, а затем превратить их в одежды соответствующего размера. Там, где водились олени, из их шкур шили спальные мешки, а из жил изготавливали нитки. В каком-то ином поселении охотникам особенно везло в охоте на тюленей, а тюленьи шкуры — один из самых ценных материалов на Севере. Из них шили обувь, плели веревки и делали прочие крепежные приспособления».

«Это был мой первый опыт пребывания в открытом лагере полярной ночью, и после грубой кукурузной муки и бекона мне было отчаянно холодно. Кроме того, я и мои спутники впервые испытывали новую зимнюю одежду. Наши нижние рубахи были сшиты из птичьих шкурок. Сверху мы надевали куртки из голубого песца или из шкуры оленя-карибу. Брюки шились из медвежьей шкуры, обувь — из тюленьей, а чулки — из заячьей. Таким был традиционный зимний наряд эскимосов, и все же я надевал его поверх европейского нижнего белья».

«Обувь — «камики» — шьют из тюленьей шкуры, отбеленной до безупречного кремового цвета. Камики закрывают ноги до середины бедра. Внутреннюю обувь, которая называется «атеша», шьют из мягкого меха оленя-карибу; атеша той же длины, что и камики; вдоль ее верхней кромки проходит опушка из медвежьего меха. Шелковистые меховые подкладки защищают от холода нежную кожу ступни и голени. Поверх обуви надевают изящные штаны из белого и голубого песца, а верхнюю часть туловища защищают рубашкой из птичьих шкурок, называемой «атти». Это самый изящный туалет. Для его изготовления собирают сотни крохотных шкурок гагарок; их, пережевывая, размягчают, а затем с наступлением ночи из них сшивают нечто вроде блузы с капюшоном. Эта рубашка сидит на теле довольно свободно. На ней нет ни вырезов, ни пуговиц, ни застежек. Капюшон, в котором носят малыша, словно в кармане, спускается вниз по спине. Верхняя одежда из великолепных шкур голубого песца, называемая «амойт»,— того же покроя, что и нижняя рубашка. Она свободно набрасывается поверх всего одеяния».

«В каждом мешке были: четыре запасные пары камиков с меховыми чулками, шерстяная рубашка, три пары рукавиц из тюленьей шкуры, две пары меховых рукавиц, одеяло, куртка из тюленьей шкуры (нетша), запасные песцовые хвосты и собачья упряжь, набор инструментов для починки одежды и другой необходимый материал.

Во время перехода мы надевали защитные очки, куртки из голубого песца (капитас), рубашки из птичьих шкурок (ате), штаны из медвежьей шкуры (наннука), сапоги из тюленьей кожи (камик), заячьи чулки (атеша) и перевязь из песцовых хвостов под коленями и выше пояса».

 «Затем приходило время раздевания — по очереди, потому что теснота в иглу не позволяла проделывать это всем сразу… С ног стаскивались подбитые изнутри мехом унты, стягивались брюки из медвежьей шкуры. Затем нижняя половина туловища быстро запихивалась в спальный мешок…Под влиянием согревающего напитка мы приступали к сниманию меховой куртки вместе с примерзшим к ней льдом. Затем наступала очередь рубашки, опоясанной на талии кольцом льда. Тело в последний раз вздрагивало от холода, затем, протолкнув его поглубже в мешок, мы стягивали капюшон и... оказывались потерянными для ледового мира».

«Мы все еще были одеты по-зимнему: в куртки с капюшонами и рукавицы из тюленьей кожи, в рубашки, тоже с капюшонами, из верблюжьей шерсти, брюки из медвежьей шкуры, а обувь из тюленьей кожи, чулки из заячьих шкурок. Под подошвы ног и ладони мы подкладывали подушечки из мха и травы. Наше одеяние не было водонепроницаемым, и. намокнув, оно пропускало ветер, отчего зубы у нас стучали как в ознобе».

«Шкуры быков с их великолепным мехом служили нам постелью и покрытием для крыши дома. Из их шкур мы шили различную одежду, но главным образом куртки с капюшонами, чулки и рукавицы. Удалив со шкур волосяной покров, мы шили из них обувь, нарезали ремни, ими же латали нашу лодку. Волосы и шерсть, которые мы срезали с кожи, шли на подкладку в рукавицы и на стельки в обувь вместо ранее использовавшейся травы».

Защитные очки

«Хотя солнечное тепло едва ощущалось, лучи солнца весьма болезненно начали действовать на наши глаза. Даже эскимосы не могли выносить этот яркий свет, отражающийся от безукоризненно чистой поверхности наметенных штормами снегов. Наступило время испытать простейшее приспособление, которое я придумал в Анноатоке. Испытание защитных очков, закопченных стекол или обычных автомобильных очков принесло неутешительные результаты. Все эти средства не подходили то по одной то по другой причине, в основном из-за того, что сокращали поле зрения; из-за их неудачной конструкции такие очки можно было терпеть не более нескольких минут, после чего их приходилось снимать и протирать скопившуюся на стеклах влагу. В Анноатоке я изготовил очки янтарного цвета из стекла, найденного в моих фотопринадлежностях.

Вправив в очки эти стекла, я обнаружил, что это бесценное открытие. Такие очки надежно спасали нас от одной из самых мучительных арктических пыток. Эффективно защищая глаза от солнечных лучей, они в то же время обладали неоценимым преимуществом — не ограничивали угла зрения.

Избавленные от снежного сияния, глаза оказывались способными видеть отдаленные предметы даже лучше, чем в бинокль. Облачным днем очень трудно заметить неровности на поверхности льда. Янтарные стекла устраняют это неудобство, позволяя тщательно обследовать каждый закоулок, каждую впадину во льду, проникать взглядом сквозь рассеянное сияние, которое слепит даже в туманную погоду. Такие очки не сокращают количества света, как это делают закопченные стекла, но изменяют его качественно. Мы не только избавились от боли в глазах и утомления - холодные синие тона окружающего пространства обрели для глаз радостную, теплую окраску. Обычные «снежные» очки усиливают неприятный серо-голубой цвет замерзшей поверхности моря, который один способен вызвать ледяные импульсы в нервах.

Мы были так довольны этими очками, что позднее не снимали их даже во время сна в иглу, чем достигали двойной цели: защищали глаза от сильного освещения и сохраняли лоб в тепле».

 

Питание

Экспедиция располагала тысячей фунтов пеммикана. «Эти запасы, предусмотренные на случай кораблекрушения или зимовки, одновременно были необходимым снаряжением для моего путешествия на полюс. Когда позднее я все же решился на покорение полюса, с судна мне выделили дополнительные запасы, которые были выгружены в Анноатоке. Запас пеммикана, доставленный на берег там же, позже пополнился мясом моржей и жиром, которые я приготовил во время долгой зимовки вместе с Рудольфом Франке и эскимосами».

«Кожа нарвала считается чуть ли не деликатесом. Порезанная на кусочки прямоугольной формы, она похожа по виду и вкусу на морской гребешок, чуть припахивающий машинным маслом. Мясо нарвала легко поддается сушке и ценится как закуска. Оно может идти на завтрак во время путешествия на нартах или на каяке. В сушеном виде мясо нарвала оказалось очень полезным для нас, так как заменяло пеммикан в наших менее ответственных поездках».

«Прямо в палатке на маленькой спиртовке я приготовил еду для всех. Обед состоял из полного ведра вареной кукурузы, поджаренного бекона и неограниченного количества дымящегося чая. На все это ушло около двух часов, потому что нужно было сначала растопить снег и подогреть воду. Так как обед на открытом воздухе никак не вязался с моим представлением о комфорте, я пригласил всех в палатку. Испарения от нашего дыхания и приготавливаемой пищи конденсировались в виде инея, и вскоре у нас начался миниатюрный снегопад. Пришлось вымести снег и иней и снова пригласить всех войти. Гости набросились на еду с волчьим аппетитом».

«Однако еще более важным делом, чем выбор нарт и все прочее, была забота о собственных желудках. Основываясь на опубликованных описаниях арктических экспедиций, практически невозможно подобрать подходящий рацион, и я спешу добавить от себя лично — сам я это прекрасно понимаю, что и наш собственный опыт также не разрешит проблему питания будущим экспедициям. Гастрономические вкусы у людей разные, это наблюдается в каждой экспедиции. Вкусы нередко зависят от национальности исследователей. Когда де Жерлаш, руководствуясь самыми добрыми намерениями, внедрил во французские желудки норвежскую пищу, он узнал, что такое пристрастие к национальной кухне. Далеко не безопасно прислушиваться и к советам ученых, потому что желудок человека — его единственный судья в этом деле и, как автократ, стремится подняться выше человеческой сознательности и страстей и с большим трудом поддается диктату.

В этом, как и в других делах, мне очень помогли эскимосы. Эскимос голоден всегда, однако его вкусы умеренны. Продукты сомнительного питательного свойства не составляют ни крупицы в его рационе. Животная пища — мясо и жир — полностью удовлетворяют эскимоса в качестве основной пищи и не требуют других дополнений. Не нужны ни соль, ни сахар. Не столь уж необходимо и приготовление пищи.

Количество пищи — вот что важно, а слово «качество» применимо лишь к пропорции жира. Подходя с этой меркой к продовольствию, мы в качестве главного продукта избрали пеммикан -концентрат, изобретенный американскими индейцами. Одно из его многочисленных достоинств — то, что он годится и для собак.

Мы имели большой запас пеммикана, приготовленного из истолченой сушеной говядины, перемешанной с небольшим количеством изюма и коринки (смородины), слегка подслащенной сахаром и залитой разогретым говяжьим салом.

Для нашей экспедиции он был изготовлен фирмой «Аомор Чикаго» по рецепту капитана Эвелина Б. Болдуина и расфасован в шестифунтовые оловянные банки. Пеммикан и раньше брали с собой во многие арктические экспедиции, однако в нашей он должен был служить почти единственным меню, когда мы будем находиться вдали от мест, богатых дичью. Прочие ублажители нёба составляли ничтожную часть нашего рациона».

«Приготовление эскимосского мороженого — дело сложное. Я с интересом наблюдал за этим процессом. Для этого эскимосская женщина должна иметь под рукой смесь жиров тюленя, моржа и нарвала. Моржовый и тюлений жир замораживают, нарезают узкими полосками и толкут, чтобы разрушить жировые клетки. Затем массу помещают в каменный горшок и подогревают до температуры воздуха в иглу. Масло медленно отделяется от волокнистой, похожей на свиной фарш массы. Затем добрая, уважающая себя домашняя хозяйка берет нутряное сало оленя или мускусного быка, нарезает кусками и отдает своей дочери, которая, сидя в углу иглу, добросовестно пережевывает эти куски, пока не разрушатся жировые клетки. Пережеванная масса кладется в длинный каменный горшок и помещается над огнем. Вытопленное сало по капле смешивается с похожим на рыбий жир приготовленным ранее маслом моржа и тюленя. Это основа эскимосского мороженого. Для придания изделию аромата хозяйки добавляют приправы. Обычно это кусочки вареного мяса, цветки мха и травы. Предвидя нужду во мхе и траве зимой, эскимосы во время охотничьего сезона извлекают из желудков оленей и мускусных быков частично переваренную траву и сберегают ее на зиму. Итак, мороженую траву мелко режут, дают ей оттаять, а затем вместе с кусочками вареного мяса добавляют к жировой смеси. Все вместе образует пасту цвета фисташки с пятнышками, напоминающими давленые фрукты.

Смесь опускают на пол, где в зимнее время температура держится ниже 0°, и там в эту смесь примешивают подтаявший снег. Массу взбивают, и она, постепенно замораживаясь, делается прозрачной. В готовом виде она очень похожа на обыкновенное мороженое, но с привкусом рыбьего жира. Оно намного питательнее нашего мороженого и редко вызывает колики в желудке при переедании.

Эскимосы завершили свое рождественское пиршество этим так называемым деликатесом с большим воодушевлением. Моя обильная трапеза была приготовлена из продуктов, оставленных яхтой. В дело пошли также самые лакомые куски мяса из наших складов. Мое меню состояло из зеленого черепахового супа, сваренных сухих овощей, икры с поджаренными хлебцами, маслин, аляскинского лосося, засахаренного картофеля, бифштекса из оленины, приправленного маслом риса, французского горошка, абрикосов, изюма, кукурузного хлеба, бисквитов «Хантли и Палмер», сыра и кофе».

«Там (под потолком домика) за трое суток высыхало свежее мясо, нарезанное узкими полосками. Воспользовавшись этим обстоятельством, мы приготовили для собак 1200 фунтов пеммикана из мяса моржа».

«Подсчитав наши припасы, мы обнаружили, что мука на исходе. Печальная новость, потому что свежие бисквиты или булочки с маслом на завтрак были одним из немногих удовольствий, доступных нам в этой жизни. У нас была сода, но не осталось дрожжей. Я задумался: а нельзя ли заменить их какой-либо иной субстанцией? Последовали любопытные эксперименты. Сок кислой капусты дал хорошие результаты. Однако его привкус нас не устраивал. Франке заквашивал изюм для приготовления вина. Вино не получилось, однако как фруктовая кислота эта жидкость позволила нам выпекать содовые бисквиты с необычным деликатесным привкусом. Мы обнаружили, что молоко тоже способствует брожению. Итак, на сгущенном молоке без сахара выпекались бисквиты, которые удовлетворили бы вкус любого эпикурейца. Таким образом, мои удовольствия во время завтрака были гарантированы еще на многие дни вперед».

«Утром 19 февраля 1908 г. я отправился к Северному полюсу. Спозаранку, как только забрезжил первый настоящий рассвет, 11 груженых нарт подъехали к нашему ящичному дому. На них было все необходимое для рывка на север — 4 тысячи фунтов запасов для перехода по льдам полярного моря и 2 тысячи фунтов моржовых шкур и жира, которыми мы собирались воспользоваться, прежде чем нам удастся обеспечить себя продуктами охоты, на которые мы рассчитывали».

«Ночной воздух был довольно сырым. Иглу так и не согрелось, поэтому мы щедро напитали огонь жизни горячим обедом, который подавался неторопливо, по мере приготовления, блюдо за блюдом. Мы напились сверх меры горячим кофе, подслащенным сахаром, с галетами, а позднее, словно сыр, съели нарезанное квадратиками масло вместе со строганиной из мяса мускусного быка. Вкусные заячьи филе и ножки, отваренные с гороховым супом, пошли на десерт.

Мы поглотили весьма много сахара и жира. К счастью, во время путешествия к полярному морю у нас не было необходимости ограничивать количество перевозимого груза, поэтому мы были в изобилии снабжены сахаром и прочей цивилизованной пищей, большую часть которой позднее нам пришлось бросить».

«Запас продовольствия состоял главным образом из пеммикана: 805 фунтов говяжьего и 130 фунтов моржового. Кроме того, в него входили: 50 фунтов филея овцебыка, 25 фунтов сахара, 40 фунтов сгущенного молока, 60 фунтов молочных галет, 10 фунтов концентрата горохового супа, 50 фунтов «сюрпризов», 40 фунтов бензина, 2 фунта древесного спирта, 3 фунта свечей и фунт спичек.

Мы составили запас продовольствия так, что пеммикан стал практически нашим единственным продуктом питания, а все остальное служило гурманству. Запасы, рассчитанные на 80 суток, распределялись следующим образом: по одному фунту пеммикана на человека в день в течение 80 суток — итого 240 фунтов, на шестерых собак по одному фунту пеммикана в сутки в течение 80 суток — 480 фунтов. В целом это составляло 720 фунтов пеммикана».

До достижения паковых льдов «иной раз мы приготовляли дополнительное питание, и каждый получал все, что желал. Если промокали чулки и рукавицы, мы не жалели топлива, чтобы высушить их. Теперь все должно быть по-другому. Мы будем расходовать запасы строго по норме: фунт пеммикана в день для собак, примерно столько же — для людей и лишь немного всего прочего. К счастью, благодаря удачной охоте мы обеспечили себя свежим мясом в начале путешествия. Экономя топливо, мы стали разрубать пеммикан топором. Позднее топор сломался об пеммикан.

Сначала мы не испытывали особых трудностей. Мы были сыты каждый день, видимо, и за счет накоплений организма».

«Тут же появлялась глыба пеммикана, и зубы приступали к перемалыванию этой твердой, как кирпич, субстанции. Мы не страдали отсутствием волчьего аппетита, однако полфунта холодного, засушенного мяса с жиром до удивления эффективно меняет направление мыслей голодного человека. Чай, приготовление которого занимало целый час, всегда был желанным даром, и мы приподнимались на локти, чтобы принять его».

«Неделями мы сидели на неизменной диете: сушеной говядине и жире. Перемен не было, мы не пробовали горячего мяса и не съедали больше того, что было абсолютно необходимо для поддержания сил. Мы были глухи к постоянному зову наших пустых желудков».

«Мясо мускусных быков стало нашей основной, неизменной пищей на протяжении семи месяцев. Это был деликатес со сладковатым ароматом, напоминавшим конину, и все же он был приятен на вкус и ни на что не похож из того, что мне доводилось раньше пробовать. Само животное пахнет как обыкновенный домашний крупный рогатый скот. (Кстати, непонятно, почему это необычное создание получило название «мускусного» быка.  Оно вовсе не бык и, уж конечно, не источает запах мускуса. Эскимосское название «амингма» подошло бы ему гораздо больше)…

Такое изобилие было для нас приятным сюрпризом, потому что при отсутствии сахара, глюкозы и крахмала человек испытывает потребность в жирах, которые играют важную роль в развитии и жизнедеятельности человеческого организма. Сахар и крахмал легче перерабатываются в жиры в лаборатории живого организма, жиры — это кондитерские изделия для нецивилизованного человека, а на нашу долю выпала судьба далеких от цивилизации людей, живущих и процветающих исключительно на продуктах охоты без единого кусочка растительной или переработанной пищи. При нашем робинзоновском образе жизни мы особенно наслаждались салом мускусного быка и его мозгом, который высасывали из костей с такой жадностью, с какой малолетний ребенок набрасывается на леденцы».

«У нас не было ни сахара, ни кофе, ни крупинки цивилизованной пищи. Мы располагали вполне добротным, полноценным питанием — мясом и жиром. Однако наши желудки устали от этой плотоядной пищи».

Живя в подземной пещере, путешественники «питались дважды в сутки, но это не доставляло нам удовольствия. У нас не было иной пищи, кроме мяса и жира. В основном мы поедали мясо в сыром замороженном виде. Ночью и утром из небольшой порции мяса мы варили бульон, однако у нас не было соли. Я находил некоторое облегчение в этом ужасном существовании, обрабатывая свои неразборчивые записи, сделанные во время путешествия».

«Сушеное мясо мускусного быка и полоски жира были нашей постоянной пищей. Формованные куски ворвани, служившие топливом, мы сжигали в вогнутой оловянной тарелке, где тщательно обработанный, измельченный мох приспособили вместо фитиля. На этом примитивном светильнике мы умудрялись растапливать столько снега и льда, что можно было утолить жажду, а иногда и приготовить такую роскошь, как бульон».

 

Охота на морских животных

«Поиск моржей и нарвалов стал нашей насущной задачей, хотя последние — китобои их обычно называют единорогами — не слишком часто попадаются на глаза белому человеку. Охота на этого зверя была одновременно и прекрасным спортивным развлечением, и промыслом, который обеспечивал нас превосходным топливом и продовольствием».

Белые медведи

Медведи создавали серьезную проблему. «Нам не позволялось выходить за пределы круга диаметром в сотню ярдов, очерченного вокруг нашего жилища. Ни пяди земли, ни крошки продовольствия не доставалось нам без противоборства с природными силами. Нам то и дело приходилось сталкиваться нос к носу с медведем, с его маленькими, словно обсыпанными сажей ноздрями, из которых струилось зловонное дыхание зверя, видеть очертания огромного животного, готового броситься на нас. Иногда мы попросту воображали это. Не имея достаточно надежных средств защиты, мы были загнаны в собственную берлогу.

Там, внутри пещеры, наше положение было еще более мучительным. Воры-медведи раскапывали снег над нашими головами и уносили куски жира — нашего топлива — у нас из-под носа, совсем не сознавая, что причиняют нам вред. Иногда мы отваживались выбраться наружу и метнуть копье в зверя, но всякий раз медведь совершал прыжок к двери и пытался забраться внутрь нашей пещеры и наверняка забрался бы, если бы отверстие было достаточно широким. В других случаях мы выпускали стрелы сквозь бойницы. Тогда медведь рвался к нам даже сквозь это крошечное отверстие под крышей, затянутое шелком, где при достаточном освещении вполне могли быть пущены в ход ножи, чтобы сотворить сладостный акт мести.

Нашим последним средством обороны была проделанная в крыше дыра. Когда мы слышали возню медведя, то просовывали наружу факел на длинной ручке. Тогда на целые акры вокруг снег словно вспыхивал какой-то прозрачной белизной, которая пугала только нас. Медведь спокойно пользовался преимуществом освещения для того, чтобы оторвать кусок жира побольше, того самого жира, от которого зависела наша жизнь, а затем с видом превосходства переходил в самое освещенное место, обычно всего в нескольких футах от нашей бойницы, откуда мы могли пощупать его шкуру. Однако без огнестрельного оружия мы были бессильны».

 

Жилища

В Анноатоке домик был сооружен из упаковочных ящиков.

«Выстроить дом, который должен был стать одновременно складом и мастерской, было несложно. Стены возвели из специально отобранных, одинаковых упаковочных ящиков. Эти ящики были быстро сложены один на другой и замкнули собой пространство 13х16 футов. Стены скрепили деревянными планками, а швы заткнули бумагой, покрыв их длинными досками. Настоящая, добротная крыша была застелена ящичными крышками на манер кровельной дранки. Дерн, уложенный сверху, словно одеяло, сохранял тепло в доме и в то же время способствовал полезной для здоровья циркуляции воздуха.

Уже первую ночь мы провели под собственной крышей. Наш новый дом обладал тем преимуществом, что вмещал все наши пожитки, и они всегда были под рукой. Когда нам нужно было достать что-нибудь из припасов, требовалось лишь открыть один из ящиков в стене.

Когда дом был построен, мы немедленно приступили к изготовлению нарт и к не менее важной работе — пошиву из мехов одежды».

«Ящичный домик был достаточно комфортабельным. Он не блистал роскошью цивилизованного жилища, однако здесь, в Арктике, мог сойти за дворец. Время от времени интерьер менялся, однако теперь все вещи заняли свои постоянные места. Печурка стояла у входа. Пол был шестнадцати футов в длину и двенадцати в ширину. В одной стене пустые ящики служили кладовой и буфетом, в другой — хранилищем инструментов, недостроенных нарт и лагерного оборудования.

Сделав всего один шаг, можно было очутиться на следующем полуэтаже. Там располагалась койка, опиравшаяся на скамью, которую несложно было приспособить и под спальное место и под рабочий верстак. Длинную скамью у задней стены швеи использовали как портновский стол. В центре вокруг столба, подпиравшего крышу, устроили стол. Сидеть за ним можно было на полках, выдвигающихся из кровати. Судовой фонарь, подвешенный к столбу-подпорке, давал достаточно света. Другой мебели не было. Все предметы первой необходимости удобно размещались в открытых ящиках стены, и комната-чулан не производила впечатления загроможденной. В ящиках у самого пола, где все быстро замерзало, хранились скоропортящиеся продукты. На следующем ярусе, где мороз то и дело чередовался с оттепелью, мы разместили ремни и шкуры, которые должны были храниться во влажном состоянии. Сухие и теплые ящики под самым потолком обычно использовались по-разному… Под самой крышей мы хранили меха и инструменты».

«Мороз достигал 40°, ветер пронизывал до костей, словно колол острым жалом. Для себя я разбил палатку собственного изобретения, надежность которой хотел проверить. Использовав нарты в качестве основания, я закрепил сверху складной тент из прочной парусины, растянув его между двумя шестами из дерева гикори с обоих концов. Вход был спереди. Внутри образовалось пространство 8 футов в длину и 3,5 в ширину, с округлой, словно спина кита, крышей. Изнутри я соорудил дополнительную стену из легких одеял; между внутренней и внешней стенами образовался зазор в дюйм толщиной, нечто вроде изолирующего слоя, который помогал сохранять накопленное в палатке тепло. Там было достаточно свободно только для двоих, и я пригласил разделить со мной ночлег своего главного помощника, проводника Кулутингва».

«Штормы нередко сметали наши иглу. Лед часто трескался у нас под ногами, и нередко укрытием нам служила обыкновенная яма, вырытая в снежном сугробе».

«Темная пещера с ее стенами, увешанными мехами и костями животных, и полом, вымощенным льдинами, не давала повода для радостных ощущений… Наша постель представляла собой сложенную из камней платформу, достаточно широкую, чтобы на ней могли разместиться трое мужчин. Край постели служил местом для сидения, когда мы бодрствовали. Перед постелью было углубление в полу, которое позволяло нам поодиночке встать во весь рост. Там по очереди мы одевались и время от времени просто стояли, чтобы расправить наши онемевшие руки и ноги».

 

Отепление и освещение

«Мы предприняли длительные походы, чтобы обеспечить себя … мхом, из которого делают фитили для светильников».

«Ворвань — гордость каждого владельца домашнего очага, потому что она горит высоким, ярким пламенем и не дает копоти».

«Внутри иглу тускло горели каменные светильники с ворванью. Эти светильники в течение всей долгой зимы освещают жилище и обогревают его. Светильник состоит из камня в форме полумесяца, в углубление которого наливают жир, а в качестве фитиля используют пряди размятого мха. Такие источники света отбрасывают слабое, мерцающее сияние. На сферических стенах иглу прыгают гротескные тени. Неприятный запах горящего жира распространяется по всему иглу».

«Вертикальный перепад температуры в наших помещениях был довольно значительным. На полу и на уровне нижних ящиков она падала до -20 , а под скамьями, стоящими на полу, обычно держалась в пределах -10 . На полу посреди комнаты температура была выше точки замерзания; на одном уровне со скамьями было уже + 48 , а на уровне головы стоящего человека +70 , под крышей + 105 .

Мы умудрялись приспосабливаться к столь своеобразному комфорту. Ниже пояса мы одевались так, чтобы переносить низкие температуры, а выше — весьма легко. Стены отпотевали лишь на уровне нижнего ряда ящиков, но там скопление влаги способствовало укреплению постройки и не причиняло нам хлопот. С теми материалами, которыми мы располагали, едва ли можно было создать более приемлемые санитарные условия. Для вентиляции в углах дома были оставлены маленькие отверстия, и тепло распространялось в самые отдаленные закоулки помещения. Мы оценили преимущества длинной печной трубы. Она оказалась прекрасным отопительным средством, так как проходила по вестибюлю-прихожей и обогревала его. В мастерской было тоже относительно тепло. Два эскимосских светильника, которые мы зажигали, когда в доме мастерили нарты, давали дополнительное тепло и свет».

«Лампы, которые горели вовсю, превратили иглу в довольно комфортабельное помещение. Снаружи температура упала до —68°. Для меня это был первый удовлетворительный ночлег с начала путешествия. Экономичность примусов выше всяких похвал. За всю ночь было сожжено всего три фунта бензина — и кажущийся жидким воздух был доведен почти до нормальной температуры точки замерзания воды.

Франке для приготовления пищи использовал спиртовку, но употребил на это вдвое большее количество топлива. Эскимосы в своих иглу зажгли медные лампы, устроенные по образцу каменных, но еду готовить не стали».

Писать в палатке приходилось при свече. «Прежде чем окончательно уснуть, ради экономии топлива мы потушили все огни. Утром нас в буквальном смысле завалило инеем, который образовался от нашего дыхания.

На рассвете пришлось трудиться в рукавицах, однако даже в них эскимосы способны сделать многое».

«Кости (мускусного быка) мы использовали как топливо, когда разводили огонь снаружи нашего жилища, а жир — как топливо и продукт питания».

«В этом подземном убежище, как мне кажется, мы вели жизнь людей каменного века. Внутри было холодно, сыро и темно, хотя постоянно теплились жалкие огоньки наших светильников. В верхней части жилища температура была сносной, однако на полу — ниже нуля…

По обе стороны от этого пространства (углубления в полу, где можно было встать во весь рост) мы расположили по половинке оловянной тарелки, в которых сжигали жир мускусного быка. Фитилями нам служил мох. У нас было мало спичек, и из страха перед темнотой мы холили и лелеяли эти огоньки, поддерживая их денно и нощно. Это был тщедушный, почти неощущаемый источник тепла и света. Мы могли различать лица, только вплотную приблизившись друг к другу».

 

Иглу

«Эскимосы не взяли с собой никаких приспособлений для ночлега, рассчитывая построить иглу или укрыться в снегу, как это делают дикие животные».

 «Эскимосам также предстояло приготовиться к приходу зимы. В палатках из тюленьих шкур можно жить только летом, поэтому они торопились соорудить иглу из камней и снега до наступления темноты и жестоких холодов».

 «Приближаясь к полярному морю, я обнаружил, что для строительства иглу требуется значительное искусство. Случайный наблюдатель, вероятнее всего, подумает, что сложить друг на друга снежные блоки, придавая сооружению форму купола, довольно легко. Однако для того, чтобы сделать это правильно и добротно, чтобы иглу могло противостоять напору ветра, требуются особые навыки. Прекрасно сознавая, как важно уметь защитить себя на пути к полюсу, я стал учиться этому делу у моих спутников.

Прежде всего, необходимо найти подходящий снег. Для этого приходится выбирать сугробы с достаточно твердым снегом. Если снег чрезмерно плотен, его трудно нарезать ножом. Если он слишком рыхлый, блоки могут рассыпаться и обвалить иглу.

Ножи с лезвием длиной 10—15 дюймов — самые подходящие инструменты. Для того чтобы выстроить дом площадью 10х10 футов, необходимо от 60 до 70 блоков. Размеры блоков зависят от качества снега, однако самый приемлемый размер — 15х24х8 дюймов.

Нижние ряды блоков устанавливаются в неглубоких пазах — канавках, прокопанных в снежной поверхности для того, чтобы предотвратить выскальзывание блоков. Придание легкого наклона начинается уже с первого ряда блоков; следующий ряд придает стене жилища еще больший наклон и так далее. Блоки устанавливаются таким образом, чтобы верхние накрывали стыки нижних. Блоки подгоняют, когда все они установлены на место. Тогда нож просовывается между блоками, и их начинают поворачивать то в одну, то в другую сторону, одновременно надавливая на них свободной рукой. Самое трудное — подогнать блоки так, чтобы не развалить верхние ярусы. Это достигается умелыми разрезами ножом и легким постукиванием по блокам.

Сложнее всего строить купол. При этом все блоки выравниваются и тщательно устанавливаются на место, чтобы образовалась арка крыши. Когда сооружение закончено, зажигается свеча, свет которой позволяет увидеть трещины. Затем трещины заделывают. Для этого надрезают края соответствующих блоков и с помощью рукавиц засовывают в трещины снежную стружку.

После этого занимаются устройством интерьера. Если, как это часто случается, иглу стоит на склоне, блоки, которые устилают поверхность, образуя пол, выравнивают — нижние приподнимают, а верхние подрезают.

Пол очень важен и для удобства сидящих в иглу, и для того, чтобы освобождаться от углекислого газа, который при низкой температуре быстро оседает и тушит пламя. Конечно, это имеет большое значение для нормального дыхания».

 «Вы входите в новый дом на четвереньках через лаз 12-15 футов длиной, далее протискиваетесь через всегда открытую дверь, достаточно широкую лишь для того, чтобы в нее прошли плечи. Вы выпрямляетесь, встаете во весь рост и оказываетесь в продолговатой подземной камере. Две трети этого помещения напротив двери приподняты примерно на 15 дюймов и вымощены плоскими камнями. Там расстелены меха, которые служат постелью. Край платформы служит сиденьем; площадка перед ней достаточно просторна для того, чтобы там могли стоять трое. По обе стороны устроены полукруглые выпуклости-полки, на которых стоят каменные тарелки серповидной формы для сжигания ворвани. Над пламенем светильников помещают продолговатые каменные горшки, в которых растапливают снег и иногда варят мясо. Выше закреплено нечто вроде сушилки для обуви и мехов. Другой мебели нет. Вот как выглядит эскимосское жилище. Даже самая старательная домашняя хозяйка не в состоянии очистить его от сажи и жирной копоти».

 

Особенности движения

«Мы продвигались со скоростью две с половиной мили в час. С учетом обходов и задержек у гребней сжатия количество часов на ходу давало нам довольно точную оценку пройденного расстояния по прямой за день. В этом мне помогали и шагомер, и компас, так что я мог прокладывать курс на карте-сетке.

Итак, по счислению наши координаты на 20 марта — 82°23' с.ш., 95° 14' з. д. Наше местоположение, казалось, указывало на то, что мы прошли прибрежную зону сжатия льда. Огромные торосы и мелкие ледяные поля остались позади; впереди расстилались радующие сердца просторы крупных ровных полей, обещающих служить нам хорошей дорогой.

Место нашего назначения находилось теперь в 416 милях от нас. Наша жизнь на паковом льду изменилась».

 До достижения паковых льдов «мы позволяли себе некоторую роскошь: ежедневно сжигали фунт бензина и порядочное количество сала овцебыка для того, чтобы согреть иглу и приготовить обильную пищу…

Однако мы уже не могли позволить себе такую роскошь, как отдых на нартах, чтобы хоть немного перевести дыхание.

Теперь наше путешествие стало длительным, тяжким, изнурительным испытанием. Каждый день давали себя знать ледовая обстановка и погода. Немало усилий мы прилагали к тому, чтобы защититься от сильного холода, но это придавало нашему предприятию дополнительный спортивный интерес.

Так мы преодолевали трудности одну за другой, всегда предвидя борьбу с ними и в последующем. Это волнует, и такого рода волнение словно пришпоривает исследователя во имя свершения великих подвигов, которые в сущности являются истинной победой над силами природы. Теперь каюры должны были толкать или тянуть нарты, чтобы помочь собакам. Мне было поручено искать удобные проходы в тяжелом льду и время от времени прорубать дорогу.

Отдавая походу все силы, человек и собака должны были идти бок о бок сквозь штормы и мороз к достижению цели. Успех и неудача теперь зависели главным образом от нашей способности в течение долгого времени транспортировать продовольствие и поддерживать в себе физические силы».

«Скорость для собак и для людей одинакова — две с половиной мили в час, при этом неважно, какой лед - плохой или хороший, снег рыхлый или плотный, неважно, что приходится переваливать через неровности, рискуя сломать себе шею. Мы не останавливаемся ради ленча, не сбавляем хода, не отдыхаем и лишь погоняем, погоняем, погоняем».

«Новые разводья и недавно образовавшиеся пласты льда в сочетании с глубоким снегом затрудняли наше путешествие… Подталкивая нарты или подтягивая их на веревке, мы помогали собакам, изнемогавшим от встречного ветра, заставляя их поворачивать носы навстречу метели, которая неумолимо, миля за милей, подметала лед. День за днем мы углублялись все дальше и дальше в мир ледяного отчаяния и штормового ветра».

 

Особенности быта

«Игла у эскимосов — настоящая драгоценность. Ею настолько дорожат, что если у иглы ломается, например, ушко, то сломанный конец терпеливо, искусно нагревают, расплющивают и с помощью импровизированного устройства просверливают новое ушко. Сломанное острие с равным искусством оттачивают на камнях. С поразительным терпением они изготовляют нитки из высушенных жил оленя или нарвала».

«Из-за сильных морозов я с большим трудом делал краткие записи обо всем происшедшем за сутки. Бумага была такой холодной, что карандаш оставлял на ней едва приметные царапины. Приходилось затрачивать немало времени на то, чтобы согреть не только каждую страницу и карандаш, прежде чем приступить к письму, но и пальцы, чтобы они могли держать карандаш. Все это приходилось делать при свете свечи».

«Пробудившийся ото сна сначала осознает, что ветер стих, и замечает, как по стене ледяного убежища скользят лучи безрадостного солнца. Потом он расталкивает пинками жертву, которой в это утро предстоит подняться первой (мы пытались соблюдать равенство в разделении тягот жизни). Тому, на чью долю выпадает выполнение утренних обязанностей, приходится потерять два часа отдыха. Он колет лед, наполняет им чайник, разжигает огонь и нередко отмораживает себе пальцы. Затем он торопится снова забраться в мешок, где отогревает закоченевшие руки на собственном животе. Иногда, если это двухспальный мешок и его товарищ тоже проснулся, арктический этикет позволяет положить закоченевшие руки на живот сожителя по мешку.

Через должное время кровь снова приливает к рукам, и бедняга принимается за уборку в лагере, но в первую очередь — за капюшон собственного спального мешка. Тот весь в сосульках и инее — результат дыхания во время сна. Дежурный сбивает с мешка сосульки и снег. Тем временем лед успевает осесть в чайнике. Нужно наколоть еще немного льда и положить его в чайник. Вероятно, при этом дежурный нарушает одну из заповедей и крадет то, что считается у нас большой роскошью, — добрый глоток воды, чтобы освежить свое пересохшее горло. Из-за необходимости экономить топливо мы установили лимит на питьевую воду.

Затем наступает время обратить внимание на огонь. Пламя не разгорается — необходимо прочистить газовое отверстие. Дежурный беззаботно хватается рукой за небольшой кусочек металла, к концу которого прикрепляется игла примуса. Металл обжигает ладонь, и бедняге приходится расстаться с кусочком собственной кожи. Затем надо разделить на порции пеммикан. Он тверд как гранит, но не замерзает, потому что в нем нет влаги. Конечно, его можно размягчить на огне, однако у нас нет для этого топлива. Затем оба сони получают пинок и открывают очи, для того чтобы лицезреть камнеподобный кусок пеммикана. В перерыве между зевками зубы принимаются дробить пеммикан. Закипает вода, туда бросают чай, затем чайник снимают с огня.

По-прежнему оставаясь в мешках, мы приподнимаемся на локтях для того, чтобы насладиться единственным небесным даром в нашей жизни — чашкой чая, которая согревает одновременно наши руки и желудки. Затем мы одеваемся. Удивительно, насколько мороз способен ускорить этот процесс.

Теперь вышибается наружу дверь нашего дома, — и все начинают скакать, чтобы согреться и умерить дробь, которую отбивают зубы. Разборка лагеря — дело одной минуты, потому что предметы словно сами собой, почти автоматически попадают в нужные тюки. Проходят несколько минут, и нарты загружены, тюки закреплены. Затем собаки пристегиваются в упряжку, и мы отправляемся в путь бегом».

«Сутки текли своим чередом. В гигиенических целях мы старались придерживаться обычного распорядка дня. Полдень теперь походил на сумерки, на небе были видны звезды и луна. Обычные признаки разделения времени, исчезли. Все обратилось в ночь, в нескончаемую темноту, будь то полночь, полдень, утро или вечер.

Мы «стояли» шестичасовые вахты, чтобы поддерживать огонь, отгонять медведей и не терять жизнеспособности в этой словно опустевшей жизни».

 

Физическое и психологическое состояние

«На вдыхание очень холодного воздуха тратится очень много энергии, хотя человек может и не подозревать об этом. О величине этого, так сказать, «налога» можно судить только по огромной разнице между температурой тела и температурой воздуха. Допустим, температура воздуха —72°, тогда разница составит 170°. Трудно подумать о нормальном дыхательном процессе при такой разнице. Когда человек подобающим образом одет и сыт, какие-либо неудобства или опасные симптомы нарушения дыхания не отмечаются. Однако ткани человеческого организма, находящиеся под воздействием холодного воздуха, требуют дополнительного притока крови. Кровь в грудной полости циркулирует на пределе, усиливается и учащается сердцебиение. Органы кровообращения и дыхания, выполняющие 90% работы всего организма, обретают дополнительные нагрузки, которые необходимо учитывать при оценке деятельности человека. Расход энергии при дыхании на крепком морозе неумолимо приводит к уменьшению общей работоспособности, что выражается в вынужденном сокращении рабочего времени и истощении сил».

«Возможности любой экспедиции прямо зависят от состояния слабейшего участника, и поэтому увеличение ее численности, подобно увеличению звеньев в цепи, уменьшает, если можно так сказать, ее прочность.

Более того, всевозможные идиосинкразии отдельных личностей, скажем прямо, капризы неминуемо сокращают дневной переход. Но самое страшное — в многочисленной экспедиции люди быстро делятся на группировки, враждующие между собой. У них возникают разногласия с начальником экспедиции, что вредит общему делу. Однако с двумя спутниками, для которых наше путешествие было лишь привычным эпизодом в жизни, я не знал трудностей личностного характера, тех самых, которые немало способствовали провалу многих арктических экспедиций. По моему мнению, когда численность полярной экспедиции удваивается, ее шансы на успех сокращаются наполовину, когда же вы сокращаете число людей — ваши возможности и безопасность увеличиваются».

«Мы заметно продвинулись вперед, но ни на минуту не забывали, что вступили в область, доселе не изведанную человеком. Дни стали походить один на другой. Выше 83-й параллели жизнь лишена какой-либо привлекательности. Холод и голод лишают человека каких-либо волнующих, радостных ощущений. Даже солнечный день и слабый ветер не излечивают душу подобно бальзаму».

«Временами наши тела совершенно не выделяли пота и токсина, словно генерируя в мышцах прямо-таки неземную усталость, наполняя и мозг утомлением. Когда мы с усилиями шаг за шагом пробиваемся вперед и пот все же выделяется у нас из пор, он замерзает на складках одежды, и тогда разгоряченные части тела покрываются инеем. Такие муки терпели мы ежедневно.

Самая страшная пытка, которой нас подвергали ветер и влажный арктический воздух, — это ледяная маска вокруг лица. Такая маска была до абсурдности живописной, но причиняла сильную боль. Каждая капля выдыхаемой влаги конденсировалась и примерзала либо к волоскам на лице, либо к меху песца, окаймляющему капюшон. Это превращало нас в карикатуры».

«Часто изменяя курс, мы обращались к ветру то одной, то другой щекой, и в результате сосульками покрывался каждый волосок, предоставлявший удобное место для них. Эти ледяные обрамления отбрасывали ослепительные разноцветные лучи, однако они не представляли никакого удобства своему владельцу. Сначала сосульками покрывались усы и бороды, затем движение воздуха переносило влагу на наши длинные волосы, которыми мы защищали от холода лбы, — образовывалась масса инея. Влага, аккумулированная от глаз, оседала на бровях и ресницах, покрывая их инеем. Ледышки скапливались вокруг лба, образуя сверху нечто вроде снежного полумесяца, а влага, накапливающаяся под подбородком, в сочетании с дыханием образовывала и там полукруглое ледяное обрамление. Однако самыми неудобными сосульками оказывались те, что формировались на грубых волосках внутри ноздрей. Для того чтобы предохранить лицо, эскимосы удаляют волосы на лице с корнем — видимо, поэтому среди них так редко встречаются усачи и бородачи. Таким образом, при низких температурах и постоянных ветрах наше существование во время переходов превратилось в непрерывную пытку. Однако, забившись в иглу, словно в курятник, наевшись сушеной телятины с салом и напившись горячего чая, мы иногда наслаждались «животным» комфортом.

Изо дня в день мы все больше и больше радовались нашим спальным мешкам. Только «животный» комфорт давал нам передышку, облегчал нашу полную забот и холода жизнь. Как часто во время длинного перехода при мысли о комфорте мы старались внушить усталому телу предвкушение радости отдыха».

«Вечерами, когда снежные блоки купола смыкались над нашими головами и мы могли беспрепятственно дышать недвижным воздухом, лампа, источавшая голубое пламя, пела песни о гастрономических радостях. Прежде всего, мы не могли отказать себе в удовольствии напиться ниспосланной небом ледяной воды, чтобы утолить страшную жажду, которая наступает после многих часов физического напряжения и потения».

«Ощущение физического тепла, общее расслабление, удовольствие, которое испытываешь от этого,— интересная тема для изучения. Общество товарищей, бодрящий холодный воздух, вой мучителя-ветра, слепящие, но лишенные тепла лучи солнца, боль, причиняемая метелью, и прочие проявления жестоких стихий — все куда-то пропадало. Сознание человека, освободившегося от волнений и страданий, направляет мысли к родному дому, навевая воспоминания о лучших временах. Испытываешь приятное ощущение от собственных рук и ног, освобожденных от бремени неуклюжих мехов, от прикосновения к собственной теплой коже».

«На наших телах появились болезненные язвы — следы обморожения. Вечная пустота в желудках вызывала в нас гастрономические вожделения, которые было невозможно удовлетворить. Тяжелая работа и сильные ветры иссушили наши глотки, нас мучила жажда; сумрак и вечно завешенное облаками небо доводили нас до крайней степени отчаяния.

Однако во всем этом не было однообразия. Мы страдали по разным причинам, мучения атаковали нас с разных направлений, но всякий раз в нас возникал бойцовский дух сопротивления».

«Мы подчинили каждый орган тела только одной цели — вырабатывать энергию для самого важного — движения наших ног. Истощение мышечной энергии, утомление перенапряженных мускулов сказывались все сильнее».

«Легкий, высасывающий жизненные силы ветер постоянно дул с запад. Приходилось сражаться и с ним. Мы барахтались в его потоке, словно пловцы в воде. Иногда он чуть сдвигался по часовой стрелке и тогда поражал под углом цель — наши лица. От этого коченел нос. Он становился словно инородным телом на физиономии. Наши щеки тоже белели, и кожа на лице в конце концов покрывалась безобразными шрамами. Мы нередко слепли — наши глаза запечатывались смерзшимися ресницами. Слезные мешочки в уголке глаз производили крошечные ледышки. Каждая выдыхаемая частичка влаги тут же замерзала, не успевая вылететь из ноздрей, отчего лицо покрывалось ледяной маской.

Временами солнце как бы поджигало облака, и тогда снега под ними тоже горели, ослепляя глаза. Перед всеми этими явлениями мы ощущали холодок смерти. Вся природа словно впала в состояние экзальтированного восторга. Оптические обманы зрения обретали форму вокруг нас — на облаках и в море. Мы двигались в мире миражей. Солнце лишь притворялось добрым — его свет причинял страдания. Какой странный мир, думалось мне, когда мы толкали нарты и подстегивали собак, еле волочивших ноги. Мы ступали по твердой поверхности, но казалось, будто мы стоим на месте».

«Мы продвигались вперед. Мы щелкали бичами, понукая уставших собак, принуждая собственные ноги двигаться шаг за шагом быстрее. Миля за милей лед оставался позади. Сводящая с ума, доводящая до отчаяния подвижная ледяная пустыня стала невыносимой. Подстегиваемые чувством долга, мы поддерживали в себе интерес к делу. Безжалостные морозы принуждали нас прилагать физические усилия. Нас одолевало отчаяние — результат хронического переутомления».

«Напряжение длительного перехода связало наше трио узами мученичества».

«Мы знали, что нас считали погибшими. Едва ли наши друзья в Гренландии верили, что нам повезло, что после длинной цепи страданий нам улыбнулась удача. Мысль об этом вызывала самую сильную душевную боль в той жизни, которая была теперь дозволена нам. Это было как бы замерзшее одиночество. Приходилось ли людям вообще когда-либо испытывать подобное?

Перенесись мы на поверхность Луны, мы вряд ли оказались бы в большем одиночестве. Я просто не в состоянии обрисовать пустоту нашего существования. В другом, отличном от нашего положении люди просто не в состоянии осмыслить до конца значение слова «одиночество». Когда у нас была возможность, не рискуя получить по шее медвежьей лапой, высовывать нос из нашего логова, чтобы погреться на солнце, хоть на мгновение можно было избавиться от хандры. Но что оставалось нам делать теперь, когда каждая скала сулила встречу с медведем (или с его призраком), как было бороться с пыткой сатанинской темнотой, ослеплявшей нас?

Разве трудно обрести хорошее настроение в яркий солнечный день, в компании друзей? Простая мысль о другом человеческом существе, сердце которого бьется в унисон с твоим хотя бы в сотне миль от тебя, смогла бы снять с души гнет безмолвного одиночества. Однако мы не могли надеяться даже на это. Мы были совершенно одни в мире, начисто лишенном теперь радостей. Хотя нас было трое, жизнь загоняла каждого из нас в индивидуальный мирок собственных мыслей.

У нас не было ни дискуссий, ни обмена мнениями, ни разногласий. Мы пробыли слишком долго вместе, чтобы проявлять интерес друг к другу. Одиночка долго не выдержал бы в таком положении. Инстинкт самосохранения еще прочнее скрепил узы нашего братства. Как военное подразделение мы представляли собой страшную силу, однако у нас не было «спичек», которыми можно было бы разжечь огонь энтузиазма. Несмотря на почти полную темноту в полдень, лунный свет все еще позволял нам выползать из подземелья и проводить несколько часов на открытом воздухе. Проверка каменных и костяных песцовых капканов и пещер-западней для медведей, которые мы построили в отблесках угасающего дня. было для нас не только полезным занятием, но и некоторым развлечением. Однако вскоре мы лишились и этого».

«Потекли безрадостные дни. Лишь ничтожные случаи отмеряли течение времени. Холод усилился. Штормы стали еще продолжительнее и свирепее. Мы были словно посажены в курятник, откуда наблюдали за происходящим снаружи через бойницы, затянутые шелком нашей старой палатки. Мы столкнулись лицом к лицу с духовным голодом. Без развлечений, удовольствий, интересной работы и без книг, исчерпав темы для разговоров, мы несли наши шестичасовые вахты, которые, казалось, тянулись неделями».

«Безумия, презренного сумасшествия можно было избежать, только заполнив время физическим трудом и долгим сном».

«Пока наши челюсти и пальцы занимались строго определенным делом, нашим мыслям было дозволено странствовать где угодно.

Несмотря на все наши усилия не поддаваться дурному влиянию ночи, мы постепенно становились ее жертвами. Наша кожа выцвела, мы ослабели, наши нервы расшатались, а в головах царила пустота. Однако наиболее приметным симптомом нашего состояния была аритмия сердца».

«Пока наше «питье» переходило в жидкое состояние, холод, наполнявший иглу, постепенно умерялся, и мы заползали в спальные мешки из шкур мускусного быка, где приятный отдых и мечты о доме заставляли нас позабыть о муках голода».

 

Зрение эскимосов

«Зрение у эскимосов развито чрезвычайно. Они способны рассмотреть в темноте предметы, совершенно неразличимые для глаза белого человека. Поистине совиное зрение позволяет им охотиться почти в полнейшей темноте и выполнять кропотливую, тонкую работу при столь слабом освещении, при котором любой чужеземец неминуемо бы все испортил. Мне показалось интересным, что всякий раз, когда я давал эскимосам какую-нибудь фотографию или незнакомый для них предмет, они рассматривали их, перевернув вверх ногами. Хорошо известно, что все предметы отражаются на сетчатке глаз и наше представление об их размерах и взаимосвязях с окружающим миром формируется, когда мы видим их под соответствующим углом зрения. Изучение странной манеры эскимосов рассматривать предметы может стать разделом в оптике».

 

Литература

Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405 — 406.

Райт Т. Большой гвоздь. Л., 1973, с. 62-63.

Амундсен Р. Моя жизнь. Собрание сочинений. Л., 1937, т. 5, с. 26.

Хероерт У. Пешком через Ледовитый океан. М.. 1972, с. 23, 64.

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла, с. 119.

Маллори Ж. Загадочный Туле. М., 1973, с. 117.

Лактионов А. Ф. Северный полюс. М., 1960, с. 182.

 


Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru