Опыт трансарктической экспедиции У.Херберта



Опыт трансарктической экспедиции У.Херберта

Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский

Английские меры, встречающиеся в тексте:

1 дюйм = 2,54 см

1 фут = 30,5 см

1 ярд = 3 футам = 91,4 см

1 миля морская = 1,85 км

1 миля уставная (сухопутная) = 1,60 км

1 фунт =0,454 кг

1 галлон = 4,54 л

 

Обзор опыта предшествующих полярных экспедиций

Мотивы для достижения Северного Полюса

«К концу десятилетия исследователи отказались от устаревших методов прошлого — от экспеди­ций на кораблях, где сверкало столовое серебро, отливалась синевой шерстяная военно-морская форма, звучала музыка шарманок,— и по примеру Леопольда Мак-Клинтока пере­шли к эскимосским способам передвижения. В результате этих перемен оставалось теперь недолго ждать открытия полюса.

Мотивы, побуждавшие людей идти на Север, были тож­дественны мотивам альпинистов. Северный полюс рассматри­вался как желанная цель, как вершина какой-то сверхгоры, вершина мира. Он привлекал заядлых путешественников и возбуждал фантазию романистов. Щедрые пожертвования широких слоев населения, взносы за исключительное право публикации о новых исследованиях Севера и другие сборы создавали материальную основу для отважных исследовате­лей, чтобы пуститься в путь».

Экспедиции Уильяма Парри

«Среди множества видных полярных исследователей начала XIX века особое место занимает Уильям Парри. Руководителем своей первой полярной экспедиции он стал в возрасте двадцати девяти лет, имея к тому времени уже большие заслуги. Он был помощником Джона Росса в 1818 году во время неудавшейся попытки отыскать Северо-Западный проход. Это был искуснейший мореплаватель и прирожденный руководитель. Его экспедиция, отплывшая в 1819 году на кораблях «Хекла» и «Грайпер», была снабжена всем необходимым на три года, и целью ее было отыскание Северо-Западного прохода. В этом плавании Парри проник в лабиринт проливов дальше, чем кто-либо другой до него. Содержавшиеся в его отчете сведения о хорошем состоянии здоровья и высоком моральном духе команд говорят о том, что эта первая зимовка военных кораблей в Арктике знаменовала собой замечательный успех англичан. В Англии Парри чествовали как героя, и ему поручили командование последующими двумя морскими экспедициями, направлявшимися на поиски Северо-Западного прохода. Эти экспедиции хотя и не сделали таких открытий, как первая, но для столь опытного человека, как Парри, они дали достаточно материала, чтобы прийти к выводам о необходимости коренного изменения техники полярных путешествий.

До него полярники полагали, что достигнуть Северного полюса можно на корабле — стоит лишь преодолеть полосу плавучих льдов, тянущуюся вдоль границ Северного Ледовитого океана, и вы окажетесь в море, свободном ото льда. Парри не вполне разделял эту теорию «открытого полярного моря». (Теория «открытого полярного моря» была распространена среди географов XVIIIXIX веков. Согласно этой теории, воды в высоких широтах Арктики свободны ото льда и доступны для мореплавания. Этой теории придерживались, в частности, такие выдающиеся ученые, как М. Ломоносов и А. Петерман). Он предложил «попытаться достигнуть Северного полюса, продвигаясь на санях-лодках по льду или плывя по воде, сколько бы ни была обширна акватория, встретившаяся на пути». Парри добрался на корабле до одного места на Шпицбергене, у края Северного Ледовитого океана, покинул корабль и дальше продвигался по льду пешком. Таким образом, он положил начало технике, которой предстояло стать обычной почти при всех последующих попытках достичь полюса.

На своем корабле «Хекла» он в начале июня 1827 года достиг залива Треуренберг на северном берегу Шпицбергена. Оттуда с двадцатью семью спутниками пустился он в путь к полюсу. Они тащили с собой лодки со стальными полозьями, нагруженные провизией на семьдесят один день, и испытывали невыразимые трудности, продвигаясь вслепую сквозь туман, дождь и морось по торосистому льду; они пробирались по узким проходам между торосами, плыли вдоль широких разводий, с неимоверными усилиями шли длинными полярными днями, делали часовую остановку на обед и снова трудились до «зари». Вытащив лодки на прочную льдину, они устраивали навес из парусов, собирались на молитву, терпеливо переносили часы бездействия, пока сигнальная труба не призывала их к еще одной ночи труда. Но эти люди все же сохраняли бодрость духа и проявляли подлинный героизм. С упорством выполняя однообразную тяжелую работу, они прошли так почти 1000 миль, хотя фактически отдалились от своего корабля не более чем на 172 мили. Все же, достигнув 82°45' с. ш., Парри установил рекорд, который продержался полвека, а по оригинальности плана его попытка добраться до полюса превосходила попытки всех остальных исследователей Арктики, за исключением Фритьофа Нансена».

Экспедиции Джона Росса

«Следующий шаг в развитии метода полярных исследований был сделан лишь через несколько лет. Это событие было, правда, менее драматичным, чем попытка Парри достигнуть Северного полюса. Плавание на корабле «Виктория» (1829—1834 гг.) в поисках Северо-Западного прохода впервые привело европейцев к тесному общению с эскимосами. Оно-то и дало возможность познакомиться с их способами передвижения. Эта экспедиция, во главе которой стоял капитан Джон Росс, прославилась открытием Северного магнитного полюса и тем, что ее участники четыре зимы подряд провели в Арктике, не потеряв ни одного человека».

Экспедиция Джеймса Кларка Росса

«В 30-х годах XIX столетия произошел перерыв в иссле­довании Арктики. Военно-морской флот был переключен на исследование Антарктики, пожалуй, главным образом в ре­зультате инициативы капитана Джеймса Кларка Росса (племянника Джона Росса), который на борту «Виктории» был  специалистом  по  магнитным измерениям.

Плавания Джеймса Кларка Росса в Антарктике привели к значительным географическим открытиям XIX века. Не успел он вернуться в Англию, как Адмиралтейство предло­жило ему командовать великолепным «решающим» штурмом Северо-Западного прохода. Однако сэр Джеймс Кларк Росс (как его теперь величали) по настоянию жены вежливо отказался, и вместо него был назначен сэр Джон Франк­лин — тоже полярник, человек в возрасте пятидесяти девяти лет, чьи подвиги в Арктике стали уже легендар­ными».

Экспедиция Франклина

«Ни одна экспедиция в истории исследований Арктики не начиналась с большими надеждами на успех, чем экспедиция Франклина в 1845 году. Два его корабля, «Эребус» и «Тер­рор», только что отремонтированные после выдающегося по своим достижениям плавания в Антарктику под командова­нием Росса, считались гордостью военно-морских верфей и были щедро снабжены всем необходимым. Сто тридцать че­тыре человека команды — это был цвет британского флота, а Франклин — народный кумир, но их поглотила тайна, на раскрытие которой ушло целое десятилетие; четыре десятка кораблей и свыше двух тысяч человек потребовалось для того, чтобы шаг за шагом восстановить картину бедствий, болезней и даже людоедства.

Впрочем, эта трагедия и последующие поиски экспедиции Франклина ускорили открытие и исследование Канадского архипелага, и наконец был решен вопрос о Северо-Западном проходе. В это время выдвинулись новые люди, была создана новая техника и возникли новые побудительные причины для стремления на Север».

Американские экспедиции к Северному полюсу

« Американец Элайша Кент Кейн был  первым   из  этих  полярных   «героев».

«Американцы не принимали активного участия в исследо­ваниях Арктики до тех пор, пока поиски Франклина не пробудили в них сочувствия, и Кейн, играя на этом сочувствии, без труда собрал деньги на экспедицию, которая должна была сочетать поиски Франклина с попыткой достичь Север­ного полюса через пролив, отделяющий Гренландию от острова Элсмира (этот путь получил название американ­ского пути к полюсу). Несмотря на неопытность Кейна, результатом которой были цинга, смертные случаи среди экипажа корабля и потеря самого корабля, он своими достижениями в 1853—1855 годах заслужил всеобщее одоб­рение, и вскоре за ним последовал другой американец — Исаак Израил Хейс. Оба они верили в теорию «открытого полярного моря», но первым человеком, достигшим границы Полярного моря, был еще один американец — Чарлз Френ­сис Холл».

Экспедиция Чарлза Френсиса Холла

«Холл, разорившийся печатник, на первый взгляд не обладал никакими данными, чтобы стать полярным исследо­вателем. Свои вылазки в Арктику он часто совершал в одиночку; однако, живя среди эскимосов и приспособившись к их способам передвижения, он был ближе, чем любой его предшественник, к тому, чтобы совершить успешный штурм полюса. На буксирном пароходе, подготовленном Военно-морским министерством США к плаванию в Арктике и полу­чившем новое название «Полярис», Холл в 1871 году вышел на север. Его путь проходил по проливам, которые вели из Баффинова залива в Северный Ледовитый океан. Холл достиг рекордной для этих вод точки — 82°11' с. ш. Но годы напря­женных усилий сказались на нем — Холл умер, а «Полярис» налетел на плавучую льдину, и, когда участники экспедиции покинули накренившееся судно, оно было унесено, на льду остались девятнадцать человек (включая две семьи эскимо­сов), скудный запас продовольствия, два каяка, два вельбота и компас. Всю зиму они дрейфовали к югу на постоянно уменьшавшейся в своих размерах льдине и проплыли 1300 миль, пока их, умирающих от голода, не подобрали у берегов Лабрадора в 1874 году.

1874 год был годом рождения Эрнеста Генри Шеклтона. Еще мальчиком Шеклтон с захватывающим интересом читал сообщения о плавании «Поляриса». В умах широкого круга людей это драматическое событие вырисовывалось как смесь беззаветного героизма (приукрашенного, конечно, народной фантазией) и спортивного интереса к попытке достичь полюса».

Экспедиция под командованием капитана Джоржа Нэрса

«Экспедиция на «Полярисе» и нарастающий интерес американцев к загадке полюса побудили британский флот к решительной попытке быть первым на полюсе, и в 1875 году два прекрасно снаряженных корабля, «Алерт» и «Дискавери», под командованием капитана Джорджа Нэрса отправились по следам Холла, который незадолго перед этим достиг границы южного края Полярного моря. Хотя Нэрсу, когда он был еще лейтенантом, посчастливилось служить с Мак-Клинтоком, однако над его экспедицией 1875—1876 годов витал дух прежнего самодовольства, какой был свойствен флоту поздней Викторианской эпохи.

То, что этой экспедиции удалось превзойти все ранее установленные рекорды проникновения на Север, ни в коем случае не объяснялось применением новой техники, скорее, это был результат необыкновенного искусства, с каким Нэрс привел свои два корабля к самой границе Северного Ледовитого океана. Это объяснялось также выдержкой его офицеров и матросов, которые, как и экипаж Парри полвека назад, тащили тяжелые шлюпки на север и, движимые одним лишь патриотическим рвением, водрузили английский флаг севернее прежней рекордной точки. Однако с самого начала дух трагедии витал над экспедицией, и цинга делала свое разрушительное дело — из ста двадцати одного человека пятьдесят шесть были больны ею. И все же эти люди достигли новых высот героизма и выжили».

Экспедиция Де Лонга

«В конце августа 1879 года Де Лонг прошел Берингов пролив, и через неделю «Жаннетта» очутилась среди плавучих льдов. За островом Геральд ее затерло, и в течение следующих семнадцати месяцев она медленно дрейфовала к северо-западу, проделывая извилистый путь. «Тридцать три человека старились телом и душой, как люди, осужденные к пожизненному заключению». В 1881 г. «Жаннетта» была раздавлена льдами к северо-востоку от Новосибирских островов, а ее команда, поставив три своих лодки на сани, потащила их по предательскому паковому льду в сторону материка — к устью Лены. Во время шторма один катер затонул, и с ним погибли восемь человек; на катере Де Лонга из десяти человек только двое выдержали долгий и утомительный путь через дельту Лены, и сам Де Лонг был среди тех, кто умер от холода и голода. Только команда вельбота под начальством Джорджа Мелвилла перенесла все испытания, но один человек из нее кончил свои дни в  сумасшедшем доме».

Экспедиции Фритьофа Нансена

«Через три года после гибели «Жаннетты» обломки ее и клочки одежды, усеивавшие льдину близ могилы корабля, были обнаружены вмерзшими в лед, прибитый к юго-западному берегу Гренландии. Норвежский ученый Фритьоф Нансен, которому тогда было всего двадцать три года, осенью 1884 года прочел об этом в газетной статье, написанной профессором Моном, и сразу же сообразил, что «если льдина могла продрейфовать через никем не изученные районы, то таким дрейфом можно воспользоваться для исследовательских целей». Тогда зародился его отважный план — построить корабль, который взгромоздится на поверхность льда, когда сжатие сдавит его корпус. Это должно быть небольшое прочное судно с парусами и вспомогательными паровыми машинами, снабженное всем необходимым на пять лет; оно будет охвачено льдами вблизи Новосибирских островов и начнет дрейф через Северный Ледовитый океан в сторону Гренландского моря. Такое плавание разрешит многие загадки полярного бассейна. Оно даст окончательный ответ на вопрос о том, существует ли какой-нибудь материк в районе полюса, или там простирается открытое полярное море, определит характер течений, глубину и температуру воды, характер дрейфующего льда и установит, есть ли животная жизнь в Северном Ледовитом океане.

Нансену удалось осуществить свой план спустя лишь много лет, в течение которых исследователь испытывал свое мужество, совершая первое пересечение Гренландии. Но он все время думал о своей теории полярного дрейфа и в ноябре 1892 года приехал в Лондон, чтобы изложить свой план (точно так же, как это было сделано мною семьюдесятью тремя годами позже) перед Королевским географическим обществом. На этом историческом заседании простота и революционная смелость нансеновского плана насторожили почти всех ученых мужей, занимавшихся Арктикой. Однако, несмотря на многочисленные возражения, Географическое общество с чисто английской непоследовательностью все же ассигновало на проведение экспедиции триста фунтов стерлингов. 24 июня 1893 года, через девять лет после того, как Нансен впервые прочел статью, внушившую ему идею о полном риска предприятии, корабль «Фрам» с тринадцатью людьми на борту пустился в плавание, чтобы проверить теорию Нансена.

«Фрам» вел себя превосходно, взбираясь на льдины, которые раздавили бы любое другое судно, и дрейфовал, как Нансен и предсказывал, по полярному бассейну. Но с течением времени стало ясно, что «Фрам» не пройдет через полюс — он минует его, и искатель приключений в Нансене одержал верх над ученым. Он вместе с лейтенантом Ф. Я. Йохансеном сделал бросок к северу на нартах с собачьими упряжками по ледяным полям. 14 марта 1895 года они покинули «Фрам» на 84° с. ш., имея запас продовольствия на сто дней. Они взяли с собой двадцать восемь собак и трое нарт. Почти через месяц на 86°13' они достигли самой северной точки, где их взорам представился «настоящий хаос» — невероятное нагромождение ледяных глыб. Узнать отсюда, где находился «Фрам», теперь не было никакой возможности, и поэтому они двинулись к Земле Франца-Иосифа, делая меньше пяти миль в день по ненадежному льду. Проведя тяжелую зиму в холодной землянке, они через пятнадцать месяцев после того, как покинули «Фрам», снова двинулись в путь и 17 июня 1896 года наткнулись в конце концов на английскую экспедицию Джексона и Хармсуорта. 25 августа 1896 года Нансен и «Фрам» благополучно соединились в Тромсе. Вопреки скептицизму и обескураживающим высказываниям корабль Нансена продрейфовал с движущимся полярным льдом через неведомый океан. Это смелое путешествие, задуманное и проведенное с исключительным пониманием дела, представляло собой неповторимую эпопею».

Экспедиция Пири

«Пири, американский морской офицер, был одержим честолюбивым желанием достигнуть Северного полюса и готовился к этому двадцать лет, пока не решил, что достижение полюса не только его долг, но и его священное право. Это был незаурядный, одержимый своей идеей человек; он тщательно готовился к экспедиции и продумал ее план до мелочей. Пири развил и усовершенствовал методику полярного путешествия. Эта операция должна была носить характер военного штурма с участием в ней целых эскимосских поселений. Он заимствовал эскимосские способы передвижения на нартах и использовал эскимосов в качестве непременных участников, разделив их на несколько групп, которыми руководили его опытные помощники — американцы. Этот человек был одним из первых полярных путешественников, понявших, что зима — лучшее время года для передвижения, и свою последнюю попытку достичь полюса (тогда ему было пятьдесят три года) начал 22 февраля 1909 года, выступив с мыса Колумбия на северном берегу острова Элсмира (Земля Гранта), где он основал свою базу».

Пири писал: «Совершенно независимо друг от друга Харрисон и я пришли к одному и тому же общему выводу, а именно: «если судно дрейфует, то санная партия тоже будет дрейфовать». Впрочем, на этом сходство наших проектов кончалось, так как его проект был основан на арифметических расчетах, которые только он один мог понять».

«Гораздо больше надежд на успех было у сторонников Роберта Эдвина Пири, в экспедиции которого принимали участие двадцать четыре человека с девятнадцатью нартами и ста тридцатью тремя собаками. В данном случае имелось достаточно оснований ожидать, что Пири достигнет цели: это, несомненно, была его последняя решительная попытка, последняя  возможность  прославиться.

В строгом соответствии с планом все группы одна за другой возвратились на твердую землю, и среди льдов осталась лишь группа самого Пири. Он утверждал, что 6 апреля 1909 года достиг Северного полюса и прошел якобы 800 миль от самого северного лагеря Бартлетта (его заместителя) на 87°47' с. ш. до полюса и обратно по своим следам до мыса Колумбия, продвигаясь со средней скоростью 34 мили в день. При этом на протяжении восьми дней подряд он должен был в среднем делать по меньшей мере по 46 миль в день. Даже если мы будем исходить из наиболее благоприятного для Пири предположения, что к общему расстоянию, покрытому им за восемь дней, на обходы препятствий следует добавить только десять процентов (вместо двадцати пяти процентов, которые по опыту его предыдущих путешествий по плавучему льду следует добавлять к основному расстоянию), такие переходы кажутся невероятными. Средняя скорость, с какой двигался капитан Каньи по полярному паку на протяжении 601 мили, составляла всего 6,3 мили в день, а в течение самых лучших шести дней он проходил в среднем 21,2 мили. Скорость движения Пири, когда он шел на юг от лагеря Бартлетта, была значительно меньше, но, опять-таки допуская самые благоприятные для Пири возможности и принимая в расчет, что дрейф плавучего льда в более южных широтах мог дать ему несколько дополнительных миль в день, все же его рекордная скорость во время обратного пути вызывает сомнение почти у каждого специалиста-полярника и вообще у всех, кроме его самых горячих сторонников».

Экспедиция Харрисона

Харрисон сообщает о своих планах следующее: «Я намереваюсь отправиться в путь с девятью эскимосами и с сотней собак, чтобы пересечь Северный Ледовитый океан от острова Пуллен до Шпицбергена; до него надеюсь добраться за 912 дней. Возьму с собой приборы для промеров глубины и для других океанографических наблюдений, а также инструменты для съемки любой земли, какая может нам встретиться.

Передо мной стоит следующая проблема. С собой я беру 72 тысячи фунтов груза, которые надо перевезти на 150 миль за первые 182 дня. У меня 100 собак; считая по 10 собак на нарты, это составит 10 нарт, на каждой из них будет 1200 фунтов груза. Делая многократные рейсы, я рассчитываю передвигать весь груз на 0,82 мили ежедневно. Десять нарт, поднимающих каждые по 1200 фунтов, должны будут делать по шесть рейсов, чтобы перевезти 72 тысячи фунтов. Следовательно, мне придется каждый день шесть раз проходить по 0,82 мили туда и обратно. Это составит 9,02 мили в день. Когда я говорю, что в ходу будут 10 нарт, это не значит, что у меня будет всего 10 нарт. Весь мой запас продовольствия будет погружен на 60 нарт, и собаки, протащив 10 нарт на расстояние 0,82 мили, будут возвращаться еще за десятью гружеными нартами. Таким образом, собаки будут делать с грузом 4,92 мили. Если все пойдет гладко, то по истечении шести месяцев я пройду 150 миль и будет съеден груз 11 нарт. Это уменьшение груза облегчит мое дальнейшее путешествие, так как для перевозки остающихся 58 тысяч 800 фунтов при той же скорости 0,82 мили в день мне придется ежедневно делать всего по пять рейсов. Таким образом, пробег собак уменьшится с 9,02 мили в день до 7,38 мили. При такой скорости к концу первого года я достигну 75° с. ш., а количество перевозимого груза уменьшится с 72 тысяч до 45 тысяч 600 фунтов. К концу второго года я надеюсь достигнуть 87°30', то есть пройти 750 миль.

Это означает, что ежедневно надо будет продвигаться на 2 мили, но ввиду уменьшения груза мне придется делать всего четыре рейса, и средний дневной пробег составит, таким образом, 14 миль. Иначе говоря, собакам придется делать в день по 8 миль с грузом на протяжении по меньшей мере шести месяцев. К концу первых шести месяцев второго года будет съеден груз еще 11 нарт, а груженых нарт останется всего 27. Количество рейсов туда и обратно сократится, таким образом, с четырех до трех. Это означает 10 миль в день, в том числе с гружеными нартами — 6. В течение следующих шести месяцев второго года я надеюсь пройти от 85° с. ш. до Шпицбергена, то есть расстояние в 750 миль. Это означает, что надо будет делать по 4 мили в день с 16 гружеными нартами при наличии 100 собак. В течение первых трех месяцев третьего года некоторым из собак необходимо будет делать по 12 миль в день, но по истечении трех месяцев у меня останется всего 10 с половиной груженых нарт; при попутном дрейфе в 2 мили в день это будет означать, что мне придется ежедневно проходить всего по 2 мили».


План экспедиции У. Херберта

План экспедиции разрабатывался четыре года. «Для меня эти четыре года — от первых ростков идеи до кануна выхода в путь — были годами неустанной работы. К северу от нас, в каких-нибудь двухстах ярдах, простирался Северный Ледовитый океан, ледяная поверхность которого была ненадежна и, пожалуй, даже опасна. Проектируемое нами путешествие вдоль самой длинной оси бассейна океана, которое должно было отнять шестнадцать месяцев, совершалось впервые; это было своего рода покорение горизонтального Эвереста. Путешествие потребует затраты всех наших сил и оставит в каждом из нас глубокий след на всю жизнь. Почти все ночи мы будем спать на льду толщиной не более двух метров, этот лед может в любую минуту треснуть или подвергнуться сжатию. В течение ближайших шестнадцати месяцев не выдастся ни одного дня, когда течение или ветры не заставят дрейфовать льды, которым предстояло быть для нас и дорогой к цели,  и пристанищем для ночлега, когда усталость одолеет нас. Этому дрейфу не будет конца, у нас не будет отдыха, высадки на сушу, чувства удовлетворения, душевного спокойствия, пока мы не достигнем Шпицбергена».


 

Оригинальность трансарктической экспедиции

«Чтобы закончить рассказ о стремлении людей проникнуть в полярные области, полагаю не лишним будет упомянуть об экспедиции, которая была лишь на пути к осуществлению своей цели,— о нашем трансарктическом путешествии, представлявшем в историческом плане кульминацию четырехсотлетних человеческих дерзаний; путешествии, по самой своей сути носившем первопроходческий характер. Оно стало возможным благодаря сочетанию техники санного передвижения с самыми современными научными способами обеспечения экспедиции всем необходимым — поддержанием радиосвязи, установлением приводных маяков и передачей сведений о погоде и концентрации льда, получаемых от метеорологических спутников, и т д. Я был твердо убежден, что, пройдя пешком через вершину мира, мы узнаем больше об окружающей природе, чем если бы мы летели, плыли под водой или разместились в теплых лабораториях на льду. В том замысле, какой был у нас поначалу, редко видят что-либо большее, чем беспочвенную мечту или предлог для того, чтобы пуститься в авантюру».

 

Приобретение предварительного полярного опыта

«Как недостаточно квалифицированный, по определению объявления, я в 1955 году отплыл в Хоп-Бей (Антарктика) и два с половиной года вел там монашескую жизнь, хотя и без соблюдения религиозных обрядов. Там мы, кучка людей, жили в полной гармонии с окружающей средой — двенадцать человек вокруг барачной печи или по два в хлопающей на ветру палатке, а иногда и в одиночку среди согретых летним солнцем холмов. Для нас снежные ландшафты были раем, а завывание ветра — музыкой, мы были так молоды, что, совершая продолжительные путешествия, с юношеской гордостью считали, что творим историю».

 

Подготовка к путешествию

«Наступила середина зимы. Начались вечеринки, жилища украшались яркими флажками, полярники надевали бумажные шапки и чистые белые рубахи, но видно было, что мы необыкновенно быстро мчимся к весне. Контора топографической партии и санная мастерская ожили вместе с природой. Запах дерева и льняного масла, канатов и парусины, собак и тавота, ворвани и табака, ярко окрашенные ящики, недоделанные нарты, полевые рационы, туго упакованные в полиэтиленовые мешки, тихое урчание генераторов в соседней хижине и мурлыканье вентиляторов, магнитофонные записи классических симфоний, жужжание разговора и стук швейной машины — все это создавало атмосферу деловитости и творческого возбуждения. База Скотта была очагом, над которым витал дух старомодных экспедиций, где благодаря нагромождениям нарт, всем этим запахам и звукам базовая партия чувствовала себя вовлеченной в струю, которая несла участников экспедиции, вырвавшихся на свободу и торопившихся навстречу весне.

Безжизненное небо вспыхнуло розоватым светом. Медленно плыла полная розовая луна, совершая прощальный обход мира безмолвия. Температура воздуха упала до —58°С. Было тихо, очень тихо. Каждый вдох вонзался в легкие холодной жесткой полоской стали. При слишком быстром шаге воздух потрескивал, как наэлектризованный. Нарты были готовы, продовольственные ящики упакованы, подробные списки необходимого снаряжения составлены».

Все оборудование «сначала должно быть испытано, в случае необходимости видоизменено и вновь использовано во время трансарктического путешествия». «Наши нарты, меховую одежду и купленные нами накануне нового 1967 года две собачьи упряжки мы испытывали во время полярной зимы при санных поездках в соседние гренландские поселения». «Каким образом нам удалось собрать все эти грузы, рассортировать их, упаковать и доставить по железной дороге в Лайнем, не могу припомнить. В моих воспоминаниях об этом периоде сохранились лишь путаница туманных образов, бесконечные телефонные звонки и непреодолимые препятствия, которые в конце концов были устранены».

«12 декабря Кен и Аллан вылетели на мыс Барроу. Мы договорились, что в начале января я тоже прибуду туда. В Англии было закуплено на семьдесят тысяч фунтов продовольствия, жидкого топлива и снаряжения: все это было рассортировано, упаковано и доставлено по воздуху в Резольют-Бей (Канадская Арктика) и на мыс Барроу. Эту операцию выполнили экипажи самолетов «Геркулес» и тактической авиации английских военно-воздушных сил, базировавшихся в Лайнеме».

«Наши огромные запасы продуктов питания, собачьего корма, снаряжения и жидкого топлива были разделены на четыре части, и каждый из нас проверил все по несколько раз».

«Керосин был разлит по канистрам. Была также проверена радиоаппаратура, поставлены палатки, изготовлены постромки для собак и вычислены высоты звезд для проверки нашего курса».

«Мы часто совершали короткие санные экскурсии с выходом на морской лед и несколько раз разбивали там лагерь, чтобы освоиться со снаряжением, а также чтобы хоть немного обносить нашу одежду. Мы работали с таким лихорадочным напряжением, торопясь все подготовить, что не оставалось времени написать письма домой или отдохнуть. У нас не было ни времени, ни терпения, чтобы выслушать тех, кто предупреждал нас об ожидающих в пути опасностях. О них мы и сами знали. Мы зашли слишком далеко, были полны решимости и крайне взвинчены, чтобы задерживаться хоть на один день. Вспоминая теперь об этом периоде, я прихожу к заключению, что то был месяц самых трудных испытаний в моей жизни».

 

Перечень снаряжения

Нарты

Разборная хижина на дюралевом каркасе

3 палатки

Керосиновая печка

Генератор электричества с батареями

Примусы

Фонари

Фотоаппарат с телеобъективом

3 винтовки и запас патронов  

Портативная походная радиоаппаратура

Плотницкие инструменты

Термометр и другие простейшие метеоприборы

Ведра, сковородки, кастрюли

Спальные мешки

 

Жилища


Зимний лагерь при лунном свете

«Хижина, которую мы испытывали, представляла в сущности подбитую войлоком палатку, натянутую на дюралюминиевый каркас и обогревавшуюся керосиновой печкой. Она была цилиндрической формы, с одной стороны ее находилось небольшое крыльцо, а с другой — дымовая труба. Мы прикрепили ее оттяжками к шести шестидесятигалонным бочкам с жидким топливом. Размеры пола равнялись 16 на 12 футов; когда мы обосновались внутри, поставив три походные койки и кухонный стол, то на этом пространстве почти негде было повернуться. Когда она больше не понадобится нам в Канаке, я предполагал разобрать ее и отправить морем в Резольют-Бей, конечно, если она оправдает наши надежды (впоследствии ее сбросили на парашюте, и она послужила нам убежищем в зимнем лагере во время дрейфа через полюс)».

 «Через несколько дней я уже внес первое видоизменение: для зимнего дрейфа через Северный Ледовитый океан площадь нашего жилища надо увеличить до 16 на 16 футов. Тут же я заказал дополнительную секцию и договорился, что она будет прислана в Резольют-Бей — наш главный промежуточный склад запасов, которые потребуются нам во время трансарктического перехода.

Мы поставили койки и кухонный стол; один конец этого стола стал моим «офисом». Сколотили полки для продуктов и для небольшой библиотеки, а рядом с хижиной разбили палатку, чтобы хранить в ней экспериментируемые продукты, бесплатно полученные нами от находящихся в Натике лабораторий армии Соединенных Штатов. По стенам развесили снаряжение, и наша хижина мгновенно приняла вид экспедиционной базы. На двери мы повесили карту, на которой был вычерчен наш предполагаемый маршрут от Канака до Резольют-Бей. Выставив таким образом напоказ все наши пожитки, мы дали повод для разговоров. Кое-кто из местных датчан думал, что это лишь «дорогостоящая забава», но эскимосы в своей критической оценке оказались более решительными и отметили крестами на карте то место, где, по их предсказаниям, наша экспедиция должна была погибнуть».

«Мелтвиль» представлял собой поселок из двух пирамидальных палаток и одной шатровой, на которую мы потратили пять парашютов из пятидесяти с лишним, спустившихся на нашу льдину неделю тому назад, когда самолеты канадских военно-воздушных сил сбросили нам летнее крупное пополнение наших запасов. Из пустых ящиков мы умудрились соорудить себе мебель — стулья и стол. Это были «произведения» грубой плотницкой работы; нам пришлось вытаскивать гвозди из ящиков и выпрямлять их молотком, но изготовленная мебель, хотя и не отличалась изяществом, отвечала своему назначению».

«Наша парашютная палатка, в которой мы все четверо собирались к ужину, усаживаясь вокруг старой упаковочной клетки, служившей нам столом, через восемь недель превратилась в покосившуюся грязную лачугу; потолок к тому времени и провис складками вокруг подпорок, с переплетения веревок свисали носки и перчатки. В палатке пахло отсыревшим деревом и стоячей водой. Некоторые половицы опустились в талую воду, другие же еле держались на скользком льду. Они были скреплены жестью и металлическими клиньями. Два примуса гудели под столом. Ящики с путевыми рационами служили сиденьями».

Сборка основных частей хижины отняла меньше времени, чем ожидали зимовщики. «В то время как трое из нас подтаскивали сброшенные грузы, Аллан занимался починкой поврежденных мест пола. 28-го, меньше чем за восемь часов, мы сложили пол».

«Льдина, выбранная нами для зимнего лагеря, имела около полутора миль в диаметре и была окружена другими льдинами меньшего размера. Вся эта группа льдин занимала площадь примерно пять квадратных миль, причем каждая из них была отделена от соседней полосой битого льда. Скрепленные вместе упаковочные клети, в которых находились детали сборной хижины, имели около 13 футов в длину и около 5 футов в ширину; она была сброшена одним огромным грузом на трех парашютах. Отделив скрепленные клети, мы доставили их на нартах к месту установки. Летом здесь было озерцо пресной воды, теперь замерзшее, и на этой идеально ровной поверхности мы уложили опоры для пола».

Постройка хижины оказалась несложным делом: «Сами упаковочные ящики мы использовали в качестве пола, а их содержимое шло на боковые поверхности — стенки хижины. В общем получился обитый ватными одеялами каркас с двумя окнами в противоположных сторонах и дверью, с маленьким крыльцом. Сборка хижины, после того как был настлан пол, шла очень быстро и продолжалась, насколько я помню, часов девять. Площадь пола составляла 15 на 15 футов, но так как хижина имела цилиндрическую форму, то полезное пространство было несколько меньше, чем в маленькой комнате с таким же размером пола в обычном доме. Разумеется, мебели в ней пока никакой не было, и мы уже тогда правильно предположили, что хижина окажется для четырех человек несколько тесноватой, когда будет загромождена мебелью и снаряжением. Однако слишком большая площадь нам тоже не подошла бы, так как ее трудно было бы обогреть».

«Пол у нас ничем не был покрыт. Вначале мы думали использовать циновки из листьев кокосовой пальмы, но снег, который мы заносили в хижину на ботинках, втоптался бы в циновку и рано или поздно превратился бы в лед. Преимущество незастланного пола заключалось и в том, что его изредка можно было мыть шваброй и без труда снимать слой льда».

«У каждого участника экспедиции в хижине был свой уголок, который в зависимости от нужд и характера хозяина был обставлен самодельной мебелью из материала, полученного нами от разборки упаковочных клетей.

Майор Кен Хеджес, отличавшийся собранностью и организованностью, первый из нас занялся устройством быта. Одним ловким движением он перевернул упаковочный ящик и поставил его вдоль своей койки. Этот ящик, в котором недоставало только одной стенки, несколько дней служил конторкой, а после того как Кен прибил внутри полки, он стал хранить в нем одежду и свое снаряжение. Над своей койкой у ног он соорудил полку, задняя стенка которой отделяла койку от кухонной ниши. Сама полка была чем-то вроде ниши и слегка напоминала маленький алтарь.

Мебель Фрица Кернера, асимметричная и нескладная, выглядела очень уютной, но несколько неустойчивой; моя же, занимавшая три квадратных фута пола, что было больше причитавшейся мне доли, была прочнее, но походила на незамысловатые плотницкие изделия. У меня была конторка и ряд полок, на которых стояли четыре радиоустановки, два магнитофона, фотографические аппараты, лежали книги и навигационные таблицы. На полу перед своей кроватью я расстелил овчину поверх волосяного матраса. Карты Северного Ледовитого океана, наклеенные на фанеру, были прикреплены к наклонному потолку хижины; около двери висели винтовки. С перекладин хижины свисали сушившиеся шерстяная одежда… там же были прикреплены и фонари. В хижине пахло свежевыпеченным хлебом и стоял стук плотницких инструментов. В ней стояло всего три койки, так как Аллан спал в холодной палатке».

«Строительство хижины было закончено так быстро, что дня через три после сбрасывания грузов мы уже спали в ней, а к концу первой недели зимы полностью обосновались там. На нашей льдине мы устроили в разных местах пять складов продовольствия и жидкого топлива, нарт, палаток и лагерного оборудования».

«Что касается хижины, то она была одновременно и уютным пристанищем, и западней».

 

Обогрев и освещение

«Мы обсуждали эту проблему, когда обнаружили обрыв в маленьком кабеле, который вел от генератора к батареям. Нам удалось починить кабель с помощью самодельного паяльника, и вопрос о шансах выжить отпал сам собой».

«Обогревалась хижина керосиновой печкой с вытяжной трубой, которая шла вверх футов на пять, затем делала изгиб под прямым углом и выходила наружу. Так как печка стояла примерно в центре хижины, то теплый воздух поступал к нам не только прямо от нее, но и от трубы. Временами она была очень горячей. За всю зиму было не больше трех случаев, когда регулятор подачи горючего стоял не на самой низкой отметке, между тем как температура в верхней части хижины доходила до 25° и даже выше — до 30° С. На полу же она была ниже нуля, но в сидячем положении мы ощущали приятную температуру градусов в 15».

 «В тот вечер мы разбили лагерь и занялись починками, что отняло у нас много времени, так как температура была около минус 43° С. Нам пришлось на скорую руку устроить укрытие, чтобы защититься от ветра, и зажечь два фонаря, так как было очень темно».

«Еще более существенной проблемой был недостаток топлива. Мы старались свести груз до минимума, чтобы его хватило только на четыре с половиной недели, до первого сбрасывания с самолета».

 

Одежда

Руководствуясь советами эскимосов, полярники стали пользоваться меховой одеждой. «В антарктических экспедициях, имевших пятидесятилетний опыт, мехами не пользовались, там, в сущности, в них не было необходимости. Антарктическому исследователю редко бывает нужна столь теплая одежда, так как он почти никогда не пускается в путь при температуре ниже минус 45°С, а при более высокой температуре легких, непроницаемых для ветра анораков, надеваемых поверх шерстяной одежды, обычно вполне достаточно. В Гренландии, как нам говорили, без парки из меха карибу и штанов из меха белого медведя не обойтись; поэтому с нас сняли мерку и сшили нам меховую одежду. Впрочем, через несколько месяцев мех на парках совершенно вылез. В Арктике распространена старинная поговорка: вы не можете считать себя полярником, пока не проглотите ворох волос карибу, равный вашему весу. Однако, почерпнув ума-разума из этой поговорки и проверив ее на собственном опыте, мы во время нашего трансарктического перехода пользовались волчьими шкурами, тщательно выдубленными и искусно выделанными меховщиком в Фербенксе (Аляска)».

«К обеду мы надевали шерстяные свитеры и водонепроницаемые штаны, перчатки и сапоги с голенищами выше колен».

В процессе переходов использовались «…анораки, варежки из меха росомахи, волчьи парки».

«Утром мы одевались довольно легко: шерстяная фуфайка и шерстяная рубаха, легкий шерстяной свитер и парка из волчьей шкуры. Утром можно было выполнять работу голыми руками даже при температуре минус 45°С».

«Труднее всего было устраивать «ледяную нору»: две дыры во льду, которые внизу соединялись туннелем; сквозь него протягивалась веревка, и к ней привязывалась вся собачья упряжка. Это было самое тяжелое ежедневное испытание, ибо руки у нас так коченели, что невозможно было как следует держать нож. Перчатки за день замерзали, и расправить их было невозможно, а рукавицы, если весь день держаться за передок нарт, приобретали форму боксерских перчаток. Приходилось наполовину сжимать кулак, чтобы засунуть его в перчатку. В конце дня, когда мы снимали натянутые одни на другие толстые шерстяные перчатки и наружные замшевые рукавицы, они оказывались смерзшимися, и их приходилось буквально отрывать друг от друга. Сначала их надо было оттаять, затем мы брали нож и соскребали весь иней, чтобы они скорее сохли, а уж потом вешали сушить».

 

Нарты

Эскимосы стали делится своим опытом, что и было одной из главных целей пребывания группы в Гренландии и последовавшего затем их санного похода.

«Они часами просиживали в нашей хижине и своими безыскусными диаграммами и рисунками изображали картины своей охоты на тюленей во время полярной ночи. Они печально покачивали головами, когда наблюдали, как мы собирали наши нарты. Одни нарты были точной копией тех, которые уцелели после последнего путешествия Пири по полярному плавучему льду, другие были сделаны по образцу тех, которыми пользовался Стефансон во время своих продолжительных путешествий по полярному паку в 1914—1918 годах. Ширина и тех и других составляла около 20 дюймов; эскимосам они казались слишком узкими для перевозки тяжелых грузов, которые нам предстояло везти. Они говорили нам, что ни первые, ни вторые нарты не выдержат путешествия в Резольют-Бей, и советовали воспользоваться эскимосскими нартами шириной три фута. Мы считали немыслимым сменить наши изящные, изготовленные в Англии нарты на грубые эскимосские. Вскоре, однако, оказалось, что они правы: наши нарты разбились, пройдя не больше 40 километров от Канака. К концу нашего тренировочного перехода мы пользовались уже эскимосскими нартами, и впоследствии для трансарктического путешествия взяли более широкие нарты, сделанные в соответствии с советами эскимосов».

 «Первая серьезная неприятность произошла на третий день: мы обнаружили, что нарты Аллана дали трещину во всю длину полоза…На следующий день треснули нарты Фрица, затем мои, и за неделю уже все нарты имели большие трещины вдоль всей длины полозьев.

Появление трещин объяснялось не тем, что дерево было плохо выдержано, а очень тяжелой дорогой и низкой температурой, под влиянием которой дерево становилось хрупким. Нарты, проделавшие путь от мыса Барроу, к тому времени, когда мы разбили летний лагерь, уже основательно износились. Не было никакой уверенности, что они выдержат остальную часть пути. У нас было четверо новых запасных нарт, сброшенных вместе с хижиной в начале зимнего дрейфа. Они имели несколько иную конструкцию — гораздо более широкие полозья, достигавшие почти трех дюймов. Мы быстро починили эти нарты — просверлили дыры в полозьях, наложили металлические пластинки, скрепляя их болтами, и обмотали сыромятными ремнями, которые стянули края трещин. Так были отремонтированы все четверо нарт, и, к нашему удивлению, они выдержали путешествие до конца».

 

Собаки

«Инспектор Орла Саннборг за несколько недель купил для экспедиции сорок гренландских лаек, объехав для этого множество раскинутых по всему округу Туле эскимосских поселков, находившихся в его ведении. В рождественские дни 1967 года Аллан и Кен собрали в одном месте всех этих собак».

«Собак мы распределили на четыре упряжки по десяти в каждой».

«Собачья упряжь была подогнана и перешита эскимосскими женщинами».

«Накануне наши собаки досыта наелись мясом белого медведя, неожиданно забредшего в лагерь. Мы как следует поработали ранним утром: надо было снять шкуру с убитого медведя, выпотрошить его и разрубить на куски».

«Собаки были привязаны с подветренной стороны от площадки нетронутого снега, где находились приборы».

«Неакклиматизированные и физически не подготовленные собаки  отвыкли от работы».

 

Питание

Для экспедиции было заготовлено 70 тысяч фунтов продовольствия.

«Каковы же были наши шансы выжить? Полярный исследователь Вильялмур Стефансон придерживался теории, что человек может прожить в Северном Ледовитом океане с помощью охоты. У нас еще были шансы проверить эту теорию на себе, но пока что каждое сбрасывание запасов с самолета производилось в намеченное время, и продовольствия и топлива нам хватало. Во время путешествия нам попадались следы белых медведей и песцов, но животные старались держаться на почтительном расстоянии от нас. Двенадцать тюленей, которых мы видели в течение пяти месяцев путешествия, а также четыре чайки, маленькая гагарка, два длиннохвостых поморника и стая уток — всего этого вряд ли хватило бы для того, чтобы сносно прокормить тридцать шесть ездовых собак».

«Впервые с тех пор, как покинули Барроу, мы наслаждались тем, что сидели за столом и ели разнообразную пищу. Наша стряпня была довольно примитивной. Приходилось либо жарить на сковороде, либо варить: в то время у нас не было печи, в которой мы могли бы испечь себе хлеб или зажарить в жаровне многочисленных цыплят, сброшенных нам американцами из Арктической исследовательской лаборатории. Впрочем, они сбросили нам предостаточно и хлеба; около четырехсот буханок были использованы при упаковке научных приборов Фрица. Добывать воду летом было легко: мы выходили из палатки с ведром и погружали его в воду, накопившуюся в углублениях во льду. Позже, летом, свежую пресную воду можно было брать прямо из разводий, если только в течение суток не было местной передвижки льдин, которая могла бы взбаламутить и поднять морскую воду, смешать ее с пресной водой (местами верхний слой пресной воды достигал шести футов в глубину)».

 «За едой пили пиво и пользовались салфетками, вели оживленные разговоры, но не на злобу дня».

 «У нас было много джина, рома и виски, сброшенных в начале зимы, и порядочное количество пива, но пили мы редко. Пища была самая разнообразная. Жестяной печи, в которой мы пекли хлеб, доставалось немало упреков за многие неудачи, случавшиеся на протяжении всей зимы».

 «Дорога была очень тяжелой, так что к концу дня мы ощущали волчий аппетит. По-моему, нам необходимо было от 6000 до 6500 калорий. При нашем прекрасно продуманном рационе мы получали 5200, но этого не хватало».

«Часто мы бывали отчаянно голодны и испытывали сильную жажду, но не могли останавливаться днем, чтобы разбить палатку, так как нельзя было терять времени. Часов с восьми утра и до восьми или девяти вечера мы не ели и не пили ничего горячего, а к концу тяжелого санного перехода просто заваливались в спальные мешки и быстро   засыпали».

 

Организация быта

«В наше распоряжение предоставили два гусеничных трактора, чтобы мы могли чаще навещать собак и перевозить моржовые туши и нарубленное мясо на вспомогательную базу. Нам также разрешили пользоваться комнатой в лаборатории, где мы ежедневно рано утром могли работать, изучая сообщения о состоянии льда и официальную переписку. В плотницкой мы с помощью эскимосов частично переделали наши нарты и заново их связали».

«В ближайшие три недели у нас должно было быть достаточно времени, чтобы проверить водонепроницаемость ящиков, укрепить нарты, сделать новые постромки для собак и вообще подготовиться к осеннему броску: мы должны были идти на северо-запад, переходя от одной плавучей льдины к другой в поисках благоприятного течения и старой льдины, на которой можно было бы зазимовать».

«В общем мы не увлекались личными сувенирами (например, фотографиями), у нас не было портретов кинозвезд и не висело ни одной картинки, пока в конце зимы Фриц не повесил цветной репродукции, вероятно картины Матисса, из какого-то приложения к «Санди таймc». Кроме этого в нашей хижине тогда висели рождественские открытки, присланные Кену летом в предвидении рождества; он прятал их и по каким-либо торжественным случаям вытаскивал и прикреплял к двери. Других рождественских украшений у нас не было».

«Рождество было для нас своего рода временной вехой, отмеченной только тем, что в этот день мы устроили несколько более изысканный обед. В остальном мы занимались обычными делами».

«На эвакуацию первого зимнего лагеря мы потратили, вероятно, целый рабочий месяц, и, хотя сам переезд отнял всего несколько дней, вновь установить определенный распорядок жизни оказалось делом нелегким».

«Мы, как могли, упростили все хозяйственные работы. К примеру, у нас не было необходимости стирать одежду; в нашем зимнем лагере ее было так много, что можно было позволить себе выбрасывать все вещи, требовавшие стирки, и заменять их новыми. Летом мы обтирались мокрой губкой и продолжали делать это иногда и зимой, но обыкновения мыться у нас не слишком придерживались. Мы никогда не позволяли себе такой роскоши, как прием ванны, по той простой причине, что воды не хватало.

Конечно, мы старались вести себя достаточно аккуратно. Например, весь мусор, жестянки и ненужные коробки складывали в ящик и отдавали Фрицу, чтобы он избавился от них во время объезда льдины на своей собачьей упряжке. В течение всей зимы он делал это ежедневно... Этими ящиками Фриц отмечал границы нашей льдины. Были, впрочем, еще две уважительные причины, почему их надо было убирать подальше от хижины: все, что оставалось лежать вблизи, способствовало образованию сугробов и тем самым приводило к постепенному заносу хижины снегом; вторая причина заключалась в том, что летом, когда лед растает, весь хлам вылезет на свет божий, и мы окажемся в неловком положении, если Ламонтская геологическая обсерватория пришлет партию, которая примет от нас хижину и продолжит нашу научную   программу.

Можно сказать, что зимой четверть времени у нас уходила на обслуживание себя — уборку снега, приготовление пищи, мытье посуды и тому подобное; всеми этими делами мы занимались по очереди, и очередь каждого наступала через три дня. Если кто-нибудь из нас относился к этим делам добросовестно и готовил какое-либо изысканное блюдо, то у него за весь день почти не оставалось свободного времени. Это была очень утомительная работа — печь хлеб и пирожные, готовить завтрак, обед и ужин и вообще исполнять роль домохозяйки при наличии в доме трех здоровых мужчин. От общественных обязанностей нельзя было уклониться, но со временем мы научились управляться с ними быстрее. Когда мы поняли, что зима на исходе, пришлось увеличить рабочую нагрузку, так как мы начали готовиться к заключительной стадии нашего путешествия».

 

Научные программы членов экспедиции

В обязанности Фрица входили наблюдения над микроклиматом и взятие  проб  воздуха. «…часть его научной программы заключалась в тщательном наблюдении за передвижкой соседних льдин».

«Кен уже занялся сравнительным изучением шерсти и синтетических волокон. За лето он измерил множество пар разного рода обуви; теперь он производил тщательное измерение и взвешивание разнообразных видов одежды, которую мы будем носить зимой, и завел дневник, где каждый участник экспедиции должен был записывать надеваемый им предмет одежды и отмечать свои субъективные впечатления».

«Программа Кена по изучению одежды, уже упоминавшаяся мною, для надлежащего ее выполнения требовала огромного количества времени. Мы должны были, например, просиживать по несколько часов в течение двадцати дней на открытом воздухе или же проводить эти часы в неотапливаемой палатке, имея на себе на один комплект одежды меньше, чем это было нужно для сохранения нормального самочувствия. Мы должны были мерзнуть, однако не настолько, чтобы дрожать. Мы охлаждались до такой степени, что начинали коченеть: Кен снимал показания многочисленных датчиков, которые были спрятаны у нас под одеждой для измерения тепла и влажности в различных ее предметах».

 

Арктический пейзаж

«В полдень, когда мы обычно кормили привязанных внизу собак, на нас падала тень горы Эребус. Северный горизонт был ослепительно-желтым; морской лед в заливе Мак-Мердо казался зеленовато-серой скатертью, расстеленной для того, чтобы гостеприимно принять первые косые лучи возвратившегося солнца».

«3 февраля в полдень температура воздуха была — 44° С. Дым из трубы поднимался вертикально и сливался с тонким пологом тумана, нависшего над хижиной, частично занесенной сугробами снега. На юге виднелся слабый отблеск возвращающегося солнца — белесый горизонт, бледное пятно цвета сепии на гребне серой гряды облаков. На юго-востоке низко над горизонтом сверкала, как бриллиант, Венера. На севере красовалась полная и холодная луна, а прямо под ней искрящийся сноп серебристого света растекался по льдинам. Весь ледяной пейзаж был залит светом — холодным, таинственным зимним светом, от которого торосы выглядели, как пенящиеся белые буруны, а льдины походили на тихие лагуны. Но за ночь погода изменилась: тучи заволокли небо, поднялся сильный ветер, и в четыре часа утра наша льдина раскололась надвое».

«Запомнилось и появление солнца. Сначала оно поднималось низко над горизонтом, рефракция делила его на несколько сегментов, напоминающих раздельные дольки апельсина. В поднимавшихся над горизонтом лучах пар, окутывавший собак, окрашивался в чудесный розовый цвет».

 

Особенности движения и ориентирования во льдах

«Таковы были трудности, вставшие перед нами в первые несколько дней. В среднем мы проходили около двух миль в  день и при подобном темпе не имели никаких шансов куда-нибудь добраться. Спустя неделю меня начали беспокоить темпы нашего продвижения. Однако вскоре условия улучшились, и мы стали двигаться быстрее, ориентируясь по Венере, единственному видимому небесному телу. Ни солнце, ни луна еще не взошли, но 9 марта облака отразили солнечный свет. Температура тогда была самая низкая за все время путешествия — около 48°С. В пути мы находились ежедневно часов восемь; каждый день, изнемогая от усталости, мы проводили на открытом воздухе при температуре минус 45°С примерно десять часов.

Я прекрасно помню некоторые из этих дней. Оглядываясь на двигавшиеся позади нарты, я видел только облако пара, которым они были окутаны. При поворотах моему взгляду открывался вид сбоку, и я наблюдал лишь длинную полосу пара, волочившуюся за тяжело дышавшими, тянувшими изо всех сил собаками. Когда нарты останавливались, облачко пара рассеивалось, но на ходу, окутанные паром, они являли взору потрясающее зрелище, напоминая паровоз, оставляющий за собой большой султан белого дыма. Если нарты шли зигзагами через проходы в нагромождениях льда или через трещины, они оставляли за собой зигзагообразную полосу пара. При полном безветрии она висела неподвижно долго, чуть ли не четверть часа или даже больше. Если нарты двигались прямо на меня и дул встречный ветер, то выделялась резко очерченная тень человека и собачьей упряжки на одной стороне, а на другой — тянулся огромный шлейф белого пара, выдыхаемого ими и уносимого вдаль».

«Впервые за все путешествие мы шли по твердому, уплотненному ветром снегу. Второй раз мы здесь видели заструги (заструги появляются под действием ветра, который спрессовывает и отполировывает снег, а затем начинает обрабатывать его, пока на снегу не появятся волны). Заструги были не такие ровные, как борозды на вспаханном поле; они походили на слегка выступающие сглаженные волны и представляли идеальную поверхность для ходьбы или бега. Нарты не оставляли на ней почти никакого следа».

 

Характеристики зимовщиков

«В Арктике Аллан дома, он чувствует себя в своей сфере, когда работает без всякой системы вдали от ученых мужей, которые на все дали бы ему ответ в теоретических формулах или снабдили бы его более дорогим снаряжением. Я подозреваю, что Аллан провел бы в Арктике всю свою жизнь, если бы иногда не испытывал, как и большинство мужчин, потребность в приключениях. Тогда он совершал экспедицию в человеческие джунгли и некоторую дань отдавал богу Бахусу».

«Пока мы устраивали зимний лагерь, обыкновение Аллана спать на свежем воздухе не противоречило здравому смыслу, так как тогда было еще тепло — минус 23°—24° С. Это вошло у Аллана в привычку, и за всю зиму он проспал в хижине одну-единственную ночь — нашу последнюю ночь в зимнем лагере. Таким образом, в его углу хижины — без всякой мебели и без койки — было пусто. Тем не менее Аллан считал его своей территорией и, вполне естественно, не желал, чтобы кто-нибудь на нее покушался. Если ей предстояло стать свалкой, то он, естественно, предпочитал, чтобы там была свалка его собственного снаряжения».

Майор Кен Хеджес отличался «собранностью и организованностью».

 

Состояние психического и физического здоровья

«Случаев обморожения, притом очень легкого, было немного. Довольно часто нам казалось, что мы обморозились, потому что руки у нас немели и теряли всякую чувствительность. Хлопая одну о другую, мы ничего не ощущали. Когда у вас немеют руки, лучше всего надеть пару сухих рукавиц; однако к этому времени вы перестаете уже чувствовать свои руки и забываете об этом. Если вы находитесь в напряжении или недостаточно хорошо питаетесь, обморозиться легче. Нам посчастливилось, и мы дешево отделались».

«Утром можно было выполнять работу голыми руками даже при температуре минус 45°С, но к концу дня, после того как мы тяжело трудились на морозе около десяти часов, нас буквально знобило».

«После зимнего безделья мы снова пустились в путь, но …первые три недели были для нас очень тяжелыми, пожалуй, самыми тяжелыми за все путешествие».

 «Все это время Кен страдал от бессонницы. Каждую ночь он просыпался по пять раз и, проснувшись, разжигал примус, кипятил себе чай, а затем снова ложился спать. Фрицу, Аллану и мне это не очень мешало. Я бывал просто слишком усталым, чтобы просыпаться по ночам. Днем нас обычно согревало физическое напряжение. Беда в том, что нагрузка у нас была неравномерной. Мы иногда выбивались из сил, в другое же время ничего не делали и замерзали».

«Временами Фриц чувствовал себя очень плохо. Симптомы странным образом были похожи на те, какие были у нас во время худшего периода тренировки, когда Роджер, Аллан и я просыпались с сильной головной болью, чувствуя головокружение и недомогание, а иногда даже опьянение. В такие дни каждые пять минут хотелось присесть. Возможно, это была какая-то форма отравления угарным газом. Во время теперешнего перехода у Фрица появились точно такие же симптомы, но у Кена, к нашему удивлению, их не было, хотя он спал в одной палатке с Фрицем; не было их и у Аллана и у меня. Нам так и не удалось найти объяснение этой загадки; впрочем, высказано было предположение, что атлетически сложенные люди, возможно, легче поддаются отравлению угарным газом, чем люди обычного сложения. Болезнь Фрица совпала с периодом самого тяжелого санного перехода за всю экспедицию, когда ему приходилось идти первым почти две трети всего  времени».

«Холод был поистине нестерпимым. Мы, казалось, промерзали насквозь…Однако погода постепенно улучшалась, и, когда снова появилось солнце, мы могли проводить в пути все больше и больше времени. К счастью, поверхность льда также улучшилась».

«О трудностях ледовых условий, с которыми мы столкнулись в этот период, нельзя судить по темпам нашего продвижения, если не учитывать множества чисто психологических факторов. На этом этапе мы обладали значительно большим опытом в санных переходах по Северному Ледовитому океану, чем любой из наших предшественников. Нам пришлось провести четырнадцать месяцев на плавучем льду и успеть привыкнуть к виду, шуму и подвижкам льда. Мы пережили там четыре времени года и, несмотря на многочисленные препятствия и срывы наших планов, достигли полюса, двигаясь вдоль самой длинной оси.

Стало теплее, мы теперь легче управлялись с собаками и могли проводить в пути больше времени. Преодолев не поддающиеся описанию тяготы, мы заканчивали переход к определенному часу, который устанавливали каждый день утром, когда еще сохраняли запасы своего тепла и были полны энергии. Но с каждым повышением ртутного столбика, с каждым признаком, указывавшим на приближение лета, росло и наше беспокойство, которое могли ослабить только успешно преодоленные мили, мили и мили. Начался бег наперегонки с весной, бег, протекавший в невероятно невыгодных для нас условиях, и победа будет только в том случае, если нам удастся довести до предела физическую выносливость собак и нас самих. Напрягая все силы, двигаясь вперед по местности, где быстро идти могли только люди, у которых более мощный стимул, чем голый соблазн добиться шумного успеха, мы упорно шли милю за милей, зная, что от этого зависит теперь и сама наша жизнь».

 

Белые медведи

«Прошло много времени, прежде чем земля приблизилась, и часто лед, небо и горизонт сливались друг с другом. Когда погода прояснялась, мы ожидали, что увидим землю гораздо ближе, но она была все так же далеко. Мы шли и шли, но, казалось, совсем не продвигались вперед. Развлечение вносили только белые медведи, и мы убили трех за последние три дня. Иногда они появлялись с подветренной стороны, но обычно подходили сзади и увязывались за нами. Однажды медведь появился в тот момент, когда Фриц оказался в затруднительном положении: он пытался перебраться через полосу ненадежного хрупкого льда. На льду кое-где образовались углубления, заполненные застоявшейся водой. Собаки, увидев неожиданно подошедшего медведя, моментально свернули в сторону и стянули нарты в воду. Нарты лишь закачались на воде, но не затонули. Их удалось вытащить с большим трудом. Медведь, не обращая ни на что внимания, постепенно приближался; Фриц не знал, как поступить: то ли выстрелить в него из ружья, то ли «выстрелить» из фотоаппарата. Собаки других упряжек пришли в неистовство, управлять ими стало трудно. У нас было только три ружья, один из четверых не имел средства защиты — в данном случае это был я. У меня был фотоаппарат с телеобъективом, и я делал снимок за снимком с такой быстротой, на какую только был способен. Однако медведь шел навстречу головным нартам, а Фриц и Кен стояли впереди своих собак. Аллан был непосредственно за ними и удерживал свою упряжку в повиновении, я же находился сзади и снимал всю эту сцену. Фриц и Кен несколько раз выстрелили, но медведь не уходил и продолжал приближаться. Он, в сущности, не нападал — он просто шел и шел. Иногда нам приходилось убивать медведей, иначе они подошли бы вплотную и покалечили бы нас, но мы никогда не знали, как близко они подойдут, прежде чем повернут и удалятся (если они действительно удалятся).

Убить белого медведя — дело нелегкое. Мы никогда не стреляли в голову, никогда не рисковали стрелять поодиночке и нацеливали на него одновременно по меньшей мере два ружья или даже три. Для нас это был не спорт, а серьезное дело. Мы убивали, чтобы защитить себя и собак, а также чтобы получить пищу для собак, но последнее было отнюдь не главным, так как в это время еды у нас хватало.

Медведи могут вызывать двоякое чувство в зависимости от расстояния, на котором они находятся от человека,— изумлять своей красотой или пугать вас. Когда они вдали, вас, прежде всего, очаровывает их могучая сила и красота, но когда они подходят все ближе и ближе, то их грозный вид порождает у вас страх. Эти медведи с совершенно бесстрашным видом движутся иноходью прямо на человека. Время от времени они небрежно оглядываются через плечо, как будто ничем не интересуются, но продолжают идти по направлению к вам. Они не смотрят вам в глаза, а идут и иногда подходят очень близко. Прошлым летом белый медведь очутился среди наших собак и причинил им вред. В двух-трех других случаях, когда медведь направлялся к собакам, нам удалось его прогнать.

Мы не могли рисковать и шедшего нам навстречу медведя сразили наповал, когда он был футах в пятнадцати от нас. Ближе к белому медведю я не хотел бы находиться, и мы решили впредь убивать всех этих животных, которые подойдут к нам на расстояние 20 футов, хотя раньше мы всегда пытались их отпугнуть. Мы пробовали различные приемы. Однажды мы все четверо с тремя ружьями на всех пошли навстречу белому медведю, производя как можно больше шума. Но медведь продолжал приближаться. Так как мы шли навстречу друг другу, то расстояние между нами сокращалось быстро. Поступать так далее было бы нелепо. Нам следовало придумать что-нибудь другое, чтобы отпугнуть его.

Белые медведи, по-видимому, боятся людей и собак. Большая часть их бродит повсюду по ледяным просторам, но здесь они как будто сосредоточены вдоль всего побережья Северо-Восточной Земли. Вероятно, охотятся на них в основном летом вблизи северо-западного берега Шпицбергена в открытой воде. А здесь кругом плавучий лед, и суда в эти места не заходят.

Убив белого медведя даже в порядке самозащиты, мы считали неразумным бросать его и поэтому вынуждены были разделать мясо медведя на корм собакам. Это заняло несколько часов и оказалось для всех нас очень тяжелой работой. Но теперь у собак возникла ассоциация между идущим белым медведем и мясом, и, начиная с этого времени, как только показывался медведь, их невозможно было удержать. Они приходили в настоящее неистовство, и мы с трудом с ними оправлялись».

«К тому же мы опасались белых медведей, которые каждый день подкрадывались к нам поодиночке или парами. Отпугнуть их было трудно. Приходилось просто идти вперед в надежде, что они все же первыми отступят и удалятся, иначе придется стрелять в них. Медведей было так много, и они появлялись так часто, что мы начали беспокоиться, хватит ли нам патронов. Одним метким выстрелом из скорострельной винтовки калибра 270 можно свалить белого медведя, но таким мастерством мы не обладали. К тому же при усталости, когда мы с трудом переводили дыхание, а внимание было поглощено упряжкой возбужденных собак, едва ли возможен точный прицел. Поэтому мы всегда наводили на белого медведя одновременно три винтовки, но, стараясь свести до минимума расход патронов, не стреляли все сразу и производили лишь минимум необходимых выстрелов. Два или три выстрела делали только в том случае, если не были уверены, что противник мертв. Первым выстрелом мы укладывали медведя, вторую пулю посылали для проверки результатов первого выстрела — не поднимется ли медведь? А третью пулю (в случае необходимости) пускали ему прямо в голову с близкого расстояния. По-видимому, для нас это был самый надежный способ. Мы не могли позволить себе тратить три или четыре заряда на каждого белого медведя, поэтому я послал радиограмму на «Индьюренс» и запросил, есть ли у них на складе патроны к винчестеру 270-го калибра, а если нет, то не смогут ли они оказать содействие, чтобы нам сбросили винтовку подходящего калибра. К тому времени у них оставалось около тридцати патронов, которых могло хватить всего на десять медведей, то есть запас на пять дней. Без огнестрельного оружия было бы рискованно двигаться дальше. Как-то мы пытались бросать в медведя ледорубы, но он не обратил на них внимания и пошел дальше. Однажды Фриц бросил в медведя мой ботинок, который тот быстро разодрал на куски».

 

Значение экспедиции У. Херберта

«Экспедиция Херберта представляет большой интерес и ценность … в чисто практическом отношении.

Уже в наши дни в небе Арктического бассейна почти ежедневно пролетают межконтинентальные лайнеры, на борту каждого из которых находится сто пятьдесят — двести пассажиров; в недалеком будущем намечается ввести в эксплуатацию самолеты, которые смогут перевозить по четыреста человек. Все полеты совершаются с большой гарантией безопасности, вынужденная посадка в результате аварии самолета почти исключена. Однако такой маловероятный случай все же возможен. И тогда на дрейфующих льдах, на расстоянии многих сотен километров от ближайшего берега, окажется большое число совершенно беспомощных в таких условиях людей.

Огромный опыт, накопленный арктическими летчиками, особенно советскими, позволяет им совершить посадку спасательного самолета в любое время года и в любом районе Северного Ледовитого океана — в любом районе, но не в любой точке и по условиям погоды не в любое время. Может случиться так, что терпящим бедствие людям придется некоторое время прожить на месте вынужденной посадки, а затем самим идти к месту посадки спасательного самолета.

В такой ситуации опыт организации и проведения похода Херберта может оказать неоценимую помощь в спасательных работах. Здесь мы, прежде всего, имеем в виду проверенную самим Хербертом систему радиосвязи с помощью портативной походной аппаратуры — единственного средства, которое позволит самолету-спасателю найти затерявшихся в ледяных просторах людей. Представляют интерес и испытанные экспедицией Херберта палатки, одежда и продовольствие, которые при необходимости могут быть сброшены с самолета на парашютах на место аварии. В какой-то степени опыт Херберта поможет и организации перевозки людей к самолету-спасателю на собачьих упряжках. В этом отношении большой интерес представляет и опыт Плейстеда, впервые применившего для походов по дрейфующим льдам малогабаритные моторные сани. По своим размерам и весу такие сани вполне могут быть взяты спасательным самолетом.

Опыт Херберта, равно как в более раннее время опыт челюскинцев, ценен и тем, что он вселяет в людей, неожиданно оказавшихся в тяжелом положении на дрейфующих льдах, уверенность, что спасение вполне возможно.

Все изложенные соображения дают нам право отнести трансарктический поход У. Херберта 1968-1969 годов к выдающимся географическим экспедициям нашего времени, высказать уверенность, что этот поход займет должное место в истории исследований Северного Ледовитого океана».

Почетный полярник Б. А. Кремер



Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru