Опыт антарктической экспедиции Э. Шеклтона



Опыт антарктической экспедиции Э. Шеклтона

Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский

Цели экспедиции

«Как указывалось в первом публичном заявлении об экспедиции, в мои планы не входила зимовка «Нимрода» в Антарктике. «Нимрод» должен был высадить береговой отряд с запасами продовольствия и снаряжения и затем вернуться в Новую Зеландию, где ему следовало оставаться до тех пор, пока не придет время вернуть нас в цивилизованный мир». В целях экспедиции была зимовка в стационарном лагере и попытка достижения Южного полюса.

 Экспедиционное судно

«В то время я еще окончательно не решил купить «Нимрод», хотя переговоры об этом уже велись. Поэтому, прежде чем покинуть Норвегию, я заехал в Сандифьорд, чтобы попробовать договориться с К. Христиансеном, владельцем судна «Бьорн» — оно было специально построено для работы в полярных условиях и казалось очень подходящим для моих целей. Это пароход 700 тонн водоизмещения, с сильной машиной тройного расширения, во всех отношениях гораздо лучше оборудованный, чем сорокалетний «Нимрод». Выяснилось, однако, что при всем своем желании я не в состоянии купить «Бьорн».

«По возвращении в Лондон я купил «Нимрод», который в это время находился на промысле тюленей и должен был скоро вернуться в Ньюфаундленд. Судно это мало и старо, максимальный ход его под парами едва достигает шести узлов, но, с другой стороны, оно было очень прочно построено и способно переносить самые тяжелые ледовые условия. За свое долгое существование оно не раз участвовало в боевых стычках со льдами.

«Нимрод» вернулся в Ньюфаундленд не так скоро, как я ожидал, к тому же по возвращении он оказался слегка поврежденным от столкновения со льдами, которые сломали ему фальшборт. Специалисты осмотрели (по моему поручению) судно и признали его вполне пригодным, и 15 июня «Нимрод», сделав быстрый переход, пришел в Темзу.

Должен признаться, я слегка разочаровался при первом осмотре маленького судна, которому предполагал доверить надежды и чаяния многих лет. Оно было очень ветхим, насквозь пропахло тюленьим жиром. Осмотр в доке показал, что необходимо его проконопатить, просмолить, а также сменить мачты: судно имело оснастку шхуны, но мачты на нем подгнили. Я же хотел иметь возможность плыть под парусами на случай, если сломается машина или кончится запас угля. Оставалось всего несколько недель до назначенного нами срока отплытия, поэтому было ясно: чтобы закончить работу в срок, придется форсировать ее всеми силами. Тогда я еще не подозревал о многих хороших качествах «Нимрода», и едва ли мое первое суждение о славном старом корабле было справедливым.

Я сразу же передал судно фирме «Р. и X. Грин» в Блэкуолле, знаменитой старой фирме, которая уже выполняла работы по оснащению и ремонту кораблей для других полярных экспедиций. Судно поставили в док, чтобы проконопатить и просмолить. С каждым днем оно приобретало все более приемлемый вид. Следы прошлых столкновений с плавучими льдами исчезли, а мачты и снасти были подготовлены к будущим испытаниям. Даже неотступный запах тюленьего жира ослабел после усиленного мытья палуб и трюмов. В конце концов, я почувствовал, что вид «Нимрода» не наносит ущерба чести экспедиции, а позднее я просто гордился крепким маленьким судном».

«Последние приготовления к отъезду потребовали огромного труда, но к 31 декабря все было закончено. Мы устроили на «Нимроде» помещение для научного персонала, отгородив заднюю часть трюма и построив там каюты, к которым вела крутая лестница из кают-компании. Разумеется, помещение было очень тесное, фактически там поместились только койки. По некоей неизвестной причине это место сразу же получило прозвище «устричный закоулок». Накануне отъезда, после того как ученые перевезли туда свои вещи, «закоулок» представлял собой картину  совершенно  невообразимого  перенаселения».

«Вес груза, помещенного на палубе, был весьма велик. Туда входили ящики с маисом, жестянки с карбидом для изготовления ацетилена, некоторое количество угля и все наши сани. В результате «Нимрод» сидел довольно глубоко, так что когда мы выходили из Литлтона, от воды до палубы оставалось только 3½ фута».

«Живых овец, подаренных экспедиции новозеландскими фермерами, поместили на палубу «Куниа» — парохода, которому предстояло буксировать «Нимрод» на юг. Я был очень заинтересован в том, чтобы «Нимрод» шел до Антарктики на буксире, так как хотел сэкономить уголь.

После того как запасы продовольствия и снаряжения доставили на судно, оно уже не могло вместить большого количества угля, так как и без того было сильно перегружено. В то же время нам очень важно было иметь достаточный запас угля, чтобы судно могло пройти сквозь льды и возвратиться в Новую Зеландию, а также для отопления дома зимой. Правительство доминиона обещало оплатить половину стоимости буксира, вторую половину согласился оплатить сэр Джемс Миле, президент Объединенной пароходной компании. Был зафрахтован пароход «Куниа», судно с железным корпусом, водоизмещением около 1100 тонн, командовать которым было поручено капитану Ф. П. Ивенсу. Дальнейшие события подтвердили правильность этого выбора».

«Профессору Дэвиду отвели каюту Мичелла, который поселился в «устричном закоулке». Эта каюта была размером примерно 5 футов 10 дюймов на 3 фута, а профессор вез с собой чуть ли не четверть тонны научных инструментов, книг и фотоаппаратов, так что, как легко можно себе представить, для него самого оставалось не слишком много места. Кают-компания «Нимрода» имела 12 футов в длину и 9 в ширину, и так как нужно было там по три раза в день кормить 22 рта, с самого начала пути возникли затруднения. Большим подспорьем на случай переуплотнения бывала каюта Дэнлопа, вмещавшая трех человек. Дэвис и Макинтош также помещали в своих каютах по одному голодному путешественнику. Еду сначала передавали в эти особые столовые, а затем кормили народ в основном помещении.

Это особенно замечательно, если принять во внимание крохотные размеры самого учреждения: кухня была всего 5x5 футов, а ей приходилось удовлетворять весьма серьезные аппетиты 39 человек».


«Нимрод» в разрезе

1 — бак, 2—склад, 3 — цепной ящик, 4— передний трюм, 5 — нижний трюм, 6 — кочегарка, 7 — судовой плотник, 8 — камбуз, 9 — машинное отделение, 10 — машинное отделение, 11— котел, 12 — задний трюм, 13 — нижний трюм, 14 — задний мостик, 15 — офицерские каюты, 16 — каюта капитана, 17 — «устричный закоулок».

Снаряжение экспедиции, его упаковка

«Снаряжение полярной экспедиции — задача, для разрешения которой требуется, помимо опыта в этом деле, еще и величайшее внимание к самым мелким деталям. После того как экспедиция покидает цивилизованный мир, она лишается всякой возможности исправить свои упущения или возместить забытые предметы. Справедливо считают, что исследователь должен быть мастером на все руки, умеющим обходиться теми материалами, которые окажутся в его распоряжении, однако пользование самодельными приспособлениями ведет к увеличению трудностей и дополнительной опасности. Главная цель при организации подобной экспедиции — подготовить ее к любым случайностям».

«После того как были сделаны основные заказы на продовольствие, я отправился вместе с мистером Рейдом в Норвегию, чтобы получить там сани, меховую обувь и рукавицы, спальные мешки, лыжи и другие предметы снаряжения».

«Для санных поездок я взял шесть походных алюминиевых кухонь Нансена того образца, который с незначительными видоизменениями был принят со времени знаменитой экспедиции Нансена в 1893-1896 годах».

«В состав нашего снаряжения входило такое множество различных предметов, что невозможно перечислить их здесь подробно. Я стремился предусмотреть любые возможные нужды, поэтому в снаряжение вошло все, начиная от гвоздей и иголок до пишущей машинки Ремингтона и двух швейных машин Зингера. У нас имелись также граммофон с большим запасом пластинок, типографский станок со шрифтами, валиками, бумагой и другими принадлежностями для печатания во время полярной ночи; были даже хоккейные клюшки и футбольный мяч».

«Как уже говорилось в главе, посвященной снаряжению экспедиции, я стремился поместить большую часть всех припасов в ящики одинакового размера и веса, в среднем примерно по 50-60 фунтов, так как при такой упаковке с грузом легче было обращаться. Продукты и предметы, запакованные в ящики «Венеста», выдерживали самое грубое обращение, без каких бы то ни было последствий. Эти ящики сделаны из трех тонких слоев дерева, скрепленных патентованным средством. Получающийся таким образом материал гораздо прочнее обычного дерева, к тому же ящики, сделанные из него, имеют меньший вес и, поскольку стенки их тоньше, занимают меньше места, что весьма важно для полярной экспедиции. Это дерево не ломалось даже под ударами тяжелого молотка. Пустые ящики можно было использовать для сотни всевозможных надобностей, которые обязательно возникают в ходе подобной экспедиции».

«…каждый предмет, взятый санной экспедицией, абсолютно необходим. Тут уж никто не станет набирать вещей на всякий случай. Полярный исследователь должен прежде всего стремиться к тому, чтобы при максимальной эффективности снаряжение весило как можно меньше».

Вспомогательную партию, сопровождающую группу, осуществляющую подъем на гору, «не снабдили их широкими ремнями для ношения тяжестей на спине, какие были у передового отряда, и им пришлось заменить ремни кусками веревки».

«В остальное снаряжение для похода на юг входили:

две палатки с кольями и матерчатым полом (каждая со всеми принадлежностями весом в 30 ф)

4 спальных мешка (в сухом виде вес 10 ф)

алюминиевая кухня с запасным котелком

два примуса с запасными частями

13 галлонов керосина

1 галлон метилового спирта для разжигания

 

Вооружение состояло из:

двух больших ножей и револьвера калибром 450  с дюжиной патронов (вес 4 ф)

 

У нас тоже было с собой:

4 ледоруба (весом 3 ф каждый)

2 лопаты (3 ф каждая)

8 двенадцатифутовых бамбуковых шестов

8 флагов для обозначения складов

2 колеса-счетчика для определения расстояния пройденного санями

4 теплые попоны проволочные путы для лошадей

4 торбы

различные ремни и металлические части для починки упряжи, сверток пеньковой веревки, пропитанной креозотом

10 саж. альпийской веревки

карты

два английских флага (один из них флаг королевы) и медный цилиндр, содержащий марки с изображением английского флага, документы, которые мы намеревались оставить в самом южном достигнутом нами пункте».

 

«У Адамса, Маршалла и меня было по большому карманному ножу».

«Обдумывая опыт этого путешествия на юг, я все-таки не могу сказать, какие улучшения следовало бы внести в снаряжение будущей экспедиции».

«На следующее утро, 5 октября, после раннего завтрака, приготовились к отъезду. Поразительно, сколько было забыто разных вещей, которых хватались в последнюю минуту. Сани мы дотащили до края морского льда около гнездовья пингвинов, на расстоянии немногим больше четверти мили от зимовки. Там нас ждал с автомобилем Дэй, готовый к отправлению. Время от времени кто-нибудь из путешественников вспоминал, что оставил что-то очень нужное в доме и бежал назад. Это разрозненное имущество приходилось подвязывать веревочками ко вторым саням, которые мы намеревались взять с собой в путешествие на север».

Постоянный груз Северной партии в кг

2 одиннадцатифутовых саней -54,4 

Палатка, шесты и полотнище пола -13,6 

Лопата -12,7

Примус и кухня -9,01

Спальный мешок для трех человек -11,8

3 дюжины пластинок -1,3

Фотоаппарат с футляром -2,2

Тренога для фотоаппарата -0,9

Инклинатор Ллойд-Крика для определения -10,4

Тренога для прибора Ллойд-Крика -3,2

Спирт для примуса - 4,0

1 бутылка для спирта -0,2

Парус и рея -6,0

Лист «венесты» для стола

Линейка с делениями в см

Транспортир Хорна

Карандаши

«Советы путешественникам» и Морской альманах -0,8

3" теодолит с ящиком -4,1

Тренога теодолита -2,4

Бинокль -0,8

3 ледоруба по 3 фунта -4,0

Рюкзак и 60 футов альпийской веревки -2,7

Сумка с набором: молоток и зубило -1,4

Барометр—анероид

2 призматических компаса -1,3

2 пары термометров для саней в футлярах

2 термометра для низких температур -0,3

1 гипсометр в футляре -0,5

Этикетки и мешочки для образцов  -0,5

Набор инструментов для ремонта -0,9

Медная проволока -0,1

Леска -0,4

Кожа для починок -0,9

1 пара охотничьих сапог для склада на мысе Масленом -1,6

1 пара лыжных ботинок (Моусона) -1.1

1 пара лыжных ботинок (Дэвида) -1,1

3 пары лыжных ботинок -5,4

9 пар финеско по 2¼ фунта -9,0

Карты и жестяной футляр -0,4

Барабан бумаги -0,4

13,0 кг одежды

Иголки, капсули, прокладки для примуса -0,2

3 связки сеннеграса -2,0

3 мешка для сушки сеннеграса -0,3

Медицинская сумка -2,2

Флажки для складов, английский флаг, шесты -1,8

Упряжь для саней

Веревки и вальки для саней

Маленький набор инструментов

Книги: Полевые блокноты «Записки о магнитных наблюдениях экспедиции «Дискавери»

Альбом для рисования


Расходуемый груз Северной партии в кг


Плазмоновые сухари:

по 1 фунту [0,45 кг] на 1 человека в день 3 фунта

[1,35 кг] в день 93 дняхЗ=279 фунтов [125,5 кг]

Взамен овсяной муки еще по 1 ф. 3 унц. [0,54 кг]

на 3 человек в неделю:

1 ф. 3 унц. X 13= 15 ф. 7 у. [7 кг] - 132,5

Пеммикан: по 7,5 унц. [0,21 кг] на 1 чел. в день: 0,21x3x93 - 58,6

Пищевой концентрат (emergency ration) (проверено Маршаллом): по ½ унц. [42 г] в день на 1 человека 1½X3Х93=418½ унц.- 11,7

Сахар (кусковой): по 3,8 унц. [110 г] в день на 1 человека 3,8x3x93 - 30,7

Чай (два раза в день): немного меньше, чем  полкоробки в неделю - 4,1

Сладкий шоколад Раунтри:

по 8 унц. [230 г] на 1 чел. в неделю—нормальный рацион по 47г унц [130 г] на 1 человека в неделю—взамен меда по 121/2 унц. [360 г] на 1 человека в неделю 121/2хЗх 132/7=487 унций - 14,1

Какао: по 14½ унц [410 г] на 3 человека в неделю (один раз в день на обед) 14½X13=188 унций - 15,4.

Сюда включено плазмоновое какао на 6 недель 

Сыр: по 2 унц. [57 г] в день на 1 человека, 3 дня в неделю,—по 18 унц. [513 г] в неделю, 18х132/7=2391/7 унц.- 6,8

Плазмон и сухое молоко - 17,9

Соль: по 2 унц. [57 г] в неделю для 1 человека, для двоих по 4 унции [114 г] в неделю

4x13=52 унц.- 1,5

Керосин в жестянках по 10 фунтов [4,5 кг] - 45,0

Итого: 319,3

«Кроме того, были оставлены все собранные геологические образцы… и немного керосину…

Мы оставили также пустую жестянку из-под сухарей, в которую запихали лыжные ботинки и три ледоруба. Рукоятка одного из них служила древком маленького синего флага, отмечавшего место склада, который был назван нами складом Ларсен, так как находился поблизости от одного из южных отрогов горы Ларсена. Моусон тщательно определил направление призматическим компасом, и мы двинулись в путь».

 

Научные приборы и карты

«Я обратился в Королевское общество естественных наук в надежде получить взаймы магнитные приборы Эшенхагена, которыми пользовалась экспедиция «Дискавери», но общество не могло этого сделать, так как приборы были уже обещаны для какой-то другой работы. Королевское географическое общество ссудило мне три хронометра, которые к тому же были сначала тщательно отремонтированы и выверены. Один хронометр я купил, еще один мне дали директора «Скиннерс компани», и этот последний оказался самым точным из всех, так что я именно его взял с собой во время путешествия к полюсу.

Географическое общество передало Адмиралтейству мое заявление с просьбой дать мне на время некоторые инструменты и карты. Адмиралтейство щедро снабдило меня следующими предметами:

3 инклинатора Ллойд Крика

3 морских хронометра

1 шестифутовый протрактор

1 комплект мореходных карт от Англии до мыса Доброй Надежды и от мыса Доброй Надежды до Новой Зеландии

1 комплект мореходных карт Антарктики

1 комплект мореходных карт от Новой Зеландии через Индийский океан к Адену

1 комплект мореходных карт от Новой Зеландии в Европу через мыс Горн

2 стандартных морских батометра 12 глубоководных термометров

1 судовую подзорную трубу

1 стандартный судовой компас

2 азимутных зеркала конструкции лорда Кельвина 1 глубоководный лот

3 кренометра

1 астрономический телескоп диаметром в 3 дюйма 1 глубоководный лот Лукаса

Остальные научные приборы и инструменты я заказал фирме «Кери, Портер энд компани лимитед» в Лондоне. В частности, в заказ вошли следующие предметы:

1 шестидюймовый теодолит с микрометрическими винтами и лимбом с точностью показаний до 5 секунд

1 электрический термометр, к нему: 440 ярдов кабеля, рекордер, батарея, 100 бланков для диаграмм, барабан записывающего прибора с заводом на 25 часов

3 трехдюймовых портативных астрономических теодолита с телескопическим штативом

1 небольшой секстант

6 походных компасов со светящимися циферблатами

3 трехдюймовых контрольных анероида со шкалой высоты в 15000 футов

3 карманных анероида

4 стандартных термометра

12 глубоководных термометров адмиралтейского образца

12 глубоководных регистрирующих приборов адмиралтейского образца

4 призматических компаса конструкции Королевского  географического общества

1 портативный искусственный горизонт из алюминия

2 небольшие мензулы с алидадами 2 барографа

2 термографа

1 весы Эртлинга с набором разновесов

1 анемометр Робинзона 75 различных термометров

1теодолит с диаметром трубы в 5 дюймов на низком треножнике

15 увеличительных стекол

1 ночной бинокль

1 сверхсильный бинокль

2 микроскопа

 

Большое количество специальных карт и планов, чертежных материалов и инструментов, стальных цепей и лент, нивелирных реек, нивелирных кольев и т. д.

Среди прочих приборов, которые были с нами в экспедиции, следует отметить четырехдюймовый теодолит с микрометрическими винтами Рива. Фотографическое оборудование включало 9 фотоаппаратов различных марок, оборудование для темной комнаты и большой запас пластинок, пленок и химикалий. Мы взяли также кинематографический аппарат, для того чтобы иметь возможность зафиксировать любопытные повадки тюленей и пингвинов и наглядно продемонстрировать на родине, что значит тащить сани по льду или снегу».

Во время путешествия к южному полюсу «научное снаряжение для экономии веса пришлось сократить до минимума, но все же мы были не так уж плохо обеспечены.

У нас имелось:

3-дюймовый теодолит со штативом

3 хронометра

3 карманных компаса

6 термометров

1 гипсометр с двумя термометрами фотографическая камера с 3 дюжинами пластинок ящик с чертежными принадлежностями

2 призматических компаса

секстан с искусственным горизонтом

2 экземпляра «Руководства для путешественников» карта и запас бумаги».

 

Питание

«При выборе провизии для полярной экспедиции необходимо учесть несколько весьма важных требований. Прежде всего, пища должна быть максимально здоровой и питательной. Ужасная болезнь — цинга считалась раньше неизбежным следствием продолжительного пребывания в полярных областях.

И я сразу должен сказать, что наши усилия в этом направлении оказались успешными. За все время экспедиции у нас не было ни одного случая болезни, который бы прямо или косвенно был связан с качеством привезенных нами продуктов. Действительно, если не считать нескольких случаев насморка, по-видимому, вызванного бактериями, завезенными с тюком одеял, во время зимовки никто не болел.

Второе условие — это чтобы пища, употребляемая во время санных экспедиций, была возможно более легкой, но при этом нужно помнить, что чересчур концентрированная пища труднее усваивается и поэтому менее питательна. Пищевые экстракты, которые, может быть, вполне подходят для обычного климата, в полярных условиях оказываются малопригодными, потому что при очень низкой температуре воздуха нормальную температуру тела можно поддерживать только жирной и мучной пищей и притом в довольно больших количествах. Затем пища санной экспедиции не должна требовать долгого времени для приготовления, иными словами, чтобы при варке достаточно было только довести ее до кипения, поскольку экспедиция может захватить с собой лишь ограниченное количество топлива. Более того, она должна быть съедобной и без всякой варки, так как может случиться, что топливо пропадет или будет израсходовано».

«В выборе провизии для зимнего лагеря возможен больший простор, поскольку можно рассчитывать, что до этого пункта доберется судно, и поэтому вопрос о весе не так важен. Я поставил себе целью обеспечить широкое разнообразие в пище, заготовленной на время полярной ночи. Долгие месяцы темноты действуют угнетающе на всякого человека, непривычного к таким условиям, и поэтому надо стремиться нарушить это однообразие всеми возможными средствами. Разнообразие в еде, сверх того, полезно для здоровья, а это особенно важно в период, когда люди вынуждены вести малоподвижный образ жизни и когда порой из-за плохой погоды они буквально по целым дням сидят взаперти.

Все это было принято нами во внимание при выборе продовольствия, важнейшие виды которого перечислены в прилагаемом списке. Я исходил в своих расчетах из потребностей двенадцати человек на два года, но эти цифры были увеличены в Новой Зеландии в связи с увеличением экипажа. Некоторые важные виды продуктов мы смогли получить сразу, другие виды, как, например, сухари и пеммикан (сушеное мясо), были специально изготовлены по моему заказу. Вопрос упаковки был связан с некоторыми трудностями, но, в конце концов, я решил использовать для продовольствия, а по возможности и для снаряжения ящики «Венеста». Эти ящики изготовлены из особых досок, представляющих собой три слоя березы или другого крепкого дерева, соединенных водонепроницаемой прокладкой. Они легкие, прочные, не боятся плохой погоды и оказались в высшей степени подходящими для наших целей. Заказанные мною ящики были размером 2 фута 6 дюймов на 15 дюймов; всего их было 2500 штук. Экономия в весе была примерно по четыре фунта на ящик по сравнению с обычной упаковкой, и, несмотря на грубое обращение с ящиками при выгрузке на мысе Ройдс, когда экспедиция достигла Антарктики, у нас не было никаких неприятностей, вызванных поломками.

 Запас продовольствия для берегового отряда на два года:

6720 ф. пшеничной муки тонкого помола от Кольмана

6000 ф. различных мясных  консервов

600 ф. бычьих языков

800 ф. жареных и вареных кур, индеек, куриного мяса со специями

1000 ф. йоркского окорока

1400 ф. уилтширского бекона

1400 ф. датского сливочного масла

1000 ф. молока

1000 ф. молочного порошка «Глэксо»

1700 ф. свиного сала, говяжьего нутряного сала и костного мозга

1000 ф. постного сахара

700 ф. демерарского сахара-сырца

500 ф. сахарного песку

260 ф. рафинада

2600 ф. разных рыбных консервов: пикша, сельдь, сардины двух сортов, лосось, макрель, омар, мальга, кефаль

500 ф. какао-экстра от Раунтри

350 ф. чая от Липтона

1000 ф. сыру, в основном сорта чеддер

70 ф. кофе

1900 ф. различных джемов и варенья

330 ф. золотого сиропа

3000 ф. крупы и муки: овсяная мука и крупа, рис, ячмень, тапиока, саго, манная крупа, кукурузная мука, мозговой горошек, зеленая фасоль, лущеный горох, чечевица, сухая фасоль

3400 ф. различных консервированных супов

600 ф. различных фруктов: абрикосы, груши и ломтики ананаса

1150 ф. бутылок консервированных фруктов

1000 ф. сухофруктов: слив, персиков, абрикосов, изюма, кишмиша, смородины, яблок

550 ф. соли

80 дюжин банок различных маринадов, приправ, специй, соусов и т. д.

120 ф. пудинга с изюмом

2800 ф. различных сушеных овощей, что соответствует приблизительно 30000 ф. свежих овощей: картофель, капуста, морковь, лук, брюссельская капуста, цветная капуста, сельдерей, шпинат, шотландская  морская капуста, пастернак, петрушка, мята, ревень, грибы, свекла, артишоки

1000 ф. пеммикана (лучший сорт говядины с добавлением 60 процентов жира). Лучший пеммикан мы получили от фирмы Д. Бовэ в Копенгагене.

2240 ф. сухарей из непросеянной муки с добавлением 25 процентов плазмона

12 дюжин банок консервированного говяжьего плазмона

6 дюжин банок плазмонового порошка

6 дюжин банок консервированного плазмонового какао

448 ф. сухарей из непросеянной муки

448 ф. сухарей Гарибальди

224 ф. имбирных пряников

150 ф. яичного порошка

20 ф. белкового порошка

200 ф. мясных экстрактов фирм «Оксо», «Лемко» и др.

 

Продовольствием, которое оказалось безукоризненным, нас снабжали следующие фирмы: фирма «Дж. энд Дж. Кольман лимитед» (Норвич) — 9 тонн пшеничной муки тонкого помола, ½ тонны самоподнимающейся муки, ½ тонны пшеничной муки крупного помола, 1 центнер кукурузной муки, 84 ф. сухой горчицы высшего качества, 13/4 гросса готовой горчицы; фирма «Раунтри энд компани лимитед» (Йорк) —1700 ф. какао-экстра (28 процентов жиров), 200 ф. королевского шоколада; фирма «Альфред Берд энд сане лимитед» (Бирмингам) — 120 дюжин пачек яичного порошка и порошков для приготовления печенья, желе и бланманже; «Либич'с икстрэкт ов мит компани лимитед» (Лондон) — «Оксо», «Сервис оксо имердженси фуд», «Лемко и Фрэй Бентос» — бычьи языки; «Ивэн, Сане, Лесчер энд Уэбб лимитед» (Лондон) — 27 ящиков лимонного сока Монсеррат; фирма «Липтон лимитед» —350 ф. цейлонского чая.

Запасы провизии были еще пополнены после прибытия «Нимрода» в Новую Зеландию. Веллингтонская фирма «Натан энд компани» поставила экспедиции 68 ящиков молочного порошка «Глэксо». Этот препарат, приготовленный  из твердых частиц свежего молока, явился ценным дополнением к списку наших продуктов. От той же фирмы мы получили 192 ф. новозеландского сливочного масла и два ящика новозеландского сыра. Несколько фермеров любезно снабдили нас живыми овцами (32 штуки), которые были заколоты в Антарктике и заморожены для употребления во время зимовки. Пока «Нимрод» находился в Литлтоне, мы получили еще несколько полезных подарков. Было намечено, что годовой запас продовольствия и снаряжения для 38 человек «Нимрод» доставит вторым рейсом на юг, когда отправится за береговым отрядом. Это было предупредительной мерой на тот случай, если «Нимрод» застрянет во льдах и будет вынужден зимовать в Антарктике, причем и в этом случае мы располагали бы годовым запасом продуктов. Ниже я привожу список основных продуктов вспомогательного продовольственного запаса.

 

Вспомогательный продовольственный запас для 38 человек на один год

 

3800 ф. разных сортов новозеландских мясных консервов

1300 ф. новозеландского сливочного масла

100 ф. чаю

50 ф. кофе

1000 ф. какао-экстра от Раунтри

60 дюжин бутылок консервированных фруктов

16 дюжин банок джема

220 ф. различных рыбных консервов

540 ф. сардин

280 ф. новозеландского сыра

1440 ф. свежих новозеландских яиц, засыпанных солью

250 ф. сушеного инжира

11 200 ф. муки тонкого помола от Кольмана

560 ф. пшеничной муки крупного помола от Кольмана

28 ф. сухой горчицы от Кольмана

13/4 гросса готовой горчицы от Кольмана

800 ф. различных сортов мяса

1600 ф. йоркского окорока

2600 ф. бекона

560 ф. говяжьего нутряного сала

1600 ф. молока

2900 ф. сахару

2800 ф. различных рыбных консервов

450 ф. жестяных банок консервированных бобов в томатном соусе

3000 ф. варенья и джема различных сортов

500 ф. золотого сиропа

5800 ф. крупы и муки: овсяная мука и крупа, рис, ячмень, саго, тапиока, манная крупа, кукурузная мука, зеленая фасоль, мозговой горошек, лущеный горох, чечевица, сухая фасоль

1050 ф. разных консервированных супов

1050 ф. груш, абрикосов и ломтиков ананаса в сиропе

1500 ф. сухофруктов

80 дюжин пинт различных маринадов, соусов, приправ и т. д.

240 ф. пудинга с изюмом

3700 ф. разных сушеных овощей, что соответствует примерно 40 000 ф. свежих овощей».

«В заключение я сделал специальные заказы некоторым норвежским консервным фирмам на особые сорта консервированных продуктов, таких, как рыбные тефтели, жареная оленина и жареное мясо белых куропаток, которые оказались роскошным лакомством во время зимней ночи на полярном юге».

«Нерушимая традиция принятия горячей пищи трижды в день - три оазиса удовольствия в каждодневной пустыне неудобств и неприятностей - в значительной степени поддерживалась благодаря Робертсу, который, помимо того, что был помощником зоолога экспедиции, взял на себя еще роль повара. Видя, что команда судна не в состоянии будет справиться с обслуживанием 39 пассажиров, он в первый же день вызвался помогать судовому повару. В результате мы всегда были обеспечены свежим хлебом и горячим какао или чаем. Монтэгю, судовой кок, работал не покладая рук, несмотря на то, что кухня постоянно была затоплена. Стюарды Хэндкок и Энселл творили чудеса ловкости, переправляя еду через опасную зону из кухни в столовую. Энселл, держа в одной руке и прижимая к себе десяток поставленных друг на друга тарелок, ухитрялся благополучно достигнуть цели, хотя по дороге на корму его сапоги зачастую наполнялись водой. Иногда, разумеется, дело обстояло не так благополучно, и схлынувшая волна оставляла на его одежде, волосах и лице обильные следы пищи. Как правило, несчастные случаи происходили уже в столовой после появления там еды. Скатерть через два-три дня стала бурой от постоянно проливавшегося на нее чая и кофе. Кое-кто был вынужден есть стоя из-за недостатка приспособлений для сиденья, при этом требовались большая ловкость и опыт, чтобы во время сильной качки балансировать с тарелкой супа. Каждая трапеза обычно сопровождалась фонтанами морской воды, врывающимися через дверь столовой или трещины в стеклянной раме. Вода не переставала плескаться в помещении до самого конца обеда или ужина, когда неустрашимый Энселл, наконец, посвящал ей свое внимание».

«На крышу темной комнаты мы сложили все приспособления для фотографии и наши немногочисленные ящики с вином. Последнее извлекалось оттуда лишь в особо торжественных случаях, как, например, в день зимнего солнцестояния».


Походная кухня.

«… жизненно важный предмет в снаряжении полярного исследователя это керосиновая кухня. В этом отношении мы также обязаны удивительной практической сметке Нансена. Разработанный им тип кухни и посейчас применяется в полярных экспедициях. Эта кухня сделана из обыкновенного примуса, потребляющего керосин. Она прекрасно действует и очень экономна: галлона керосина хватает для трех человек на 10 дней, считая по три еды в день. Экономичность кухни обусловливается ее устройством: она состоит из цельного алюминиевого колпака, под которым помещается кольцеобразный сосуд, установленный таким образом, чтобы вокруг него мог циркулировать нагретый воздух. Внутри этого сосуда, на некотором расстоянии от его стенок находится котелок для варки пищи. Оба эти сосуда помещаются на вогнутой алюминиевой пластинке, прикрепленной над горелкой примуса.

Сперва наполняется плотно умятым снегом или льдом внутренний сосуд. Он закрывается крышкой и ставится внутрь кольцеобразного, который также наполняется снегом. Оба сосуда покрываются наружным алюминиевым колпаком, после чего зажигается пламя. Горячие газы нагревают сперва дно внутреннего сосуда, поднимаются в пространство между ним и кольцеобразным сосудом и затем направляются книзу вдоль наружной стенки кольцеобразного сосуда и выходят из-под алюминиевой  покрышки   наружу.

Опыт показал, что около 92% тепла, даваемого горелкой, идет на нагревание—результат более чем удовлетворительный, так как экономия горючего имеет огромное значение при санном путешествии, когда приходится тащить керосин с собой на санях. У нас на обоих сосудах не было ушков, но все же они были так устроены, что внутренний котелок легко вынимался и вставлялся. Действие этой кухни было таково, что даже при температуре 40—50° ниже нуля можно было в полчаса растопить снег и лед, имевший ту же температуру, и приготовить горячий обед. Весь аппарат вместе с примусом весил не более 15 фунтов.

Когда после еды котелок освобождался, в него помещались наши столовые принадлежности, состоявшие только из алюминиевых мисок и ложек. Миски входили попарно одна в другую, причем наружная была с ручкой, чтобы можно было пить горячий чай или какао; другая, которая входила внутрь первой, применялась для более основательных кушаний. Мыть посуду во время путешествия не приходилось, так как ложки тщательно вылизывались, а у чашек все дно выскребалось дочиста под влиянием развивающихся «санных» аппетитов».

«Аппетит человека, пришедшего в лагерь после пятичасового пути при очень низкой температуре, чрезвычайно трудно представить не испытавшему этого. Даже сам путешественник иногда бывает изумлен, когда, покончив со своей основательной порцией, чувствует себя почти таким же голодным, как и перед едой. Относительно питания уже немало написано почти в большинстве книг о полярных экспедициях. В отчете экспедиции «Дискавери» капитан Скотт трактует этот вопрос очень интересно и, можно сказать, исчерпывающим образом. Подбирая пищевые запасы для путешествия, я основывался на опыте, полученном во время предыдущей своей экспедиции. Для санных путешествий я старался выработать рацион, который содержал бы наибольшее количество продуктов, развивающих тепло и дающих питание мышцам, в то же время избегая продуктов с большим содержанием воды: в путешествии она представляет собою совершенно излишний вес, который приходится тащить на себе.

Наша кухня не отличалась особым разнообразием, но голодные желудки не очень разборчивы и не нуждаются в приправах, чтобы еда показалась более аппетитной. Единственное желание — это получить побольше. Как раз это-то и недоступно, когда санная партия, пользуясь лишь собственной тягой, рассчитывает продвинуться на приличное расстояние. Голодному человеку трудно удовлетвориться одним сознанием, что тот или иной съеденный им продукт весьма питателен и достаточно покрывает нужды его организма, если после еды он не чувствует себя сытым и если через час-другой щемящее ощущение в желудке возвращается, а до ближайшей еды еще добрых   пять часов.

Одним из главнейших элементов нашего питания был пеммикан, приготовленный из лучшей говядины, высушенной и превращенной в порошок с добавлением 60% жира. Пеммикан принадлежит к основным видам пищи во время полярного путешествия, содержащийся в нем жир служит для выработки тепла в организме. Пеммикан, употреблявшийся нами во время долгих санных поездок, был получен у фирмы Бовэ (Копенгаген), той самой, которая снабжала экспедицию «Дискавери».

Второй столь же важный продукт — сухари. Тут я несколько отошел от установившихся правил, принятых предыдущими экспедициями. Мы нашли, что тонкие сухари из непросеянной муки, которые применялись ранее, очень ломкие. Они крошатся и поэтому трудно определить точно порцию на день, в результате нередко недельный запас оказывается съеденным раньше срока. Поэтому я заказал сухари потолще, но главное —изменил состав. Фирма «Плазмон» изготовила для нас тонну высокосортных сухарей из непросеянной муки, в которых, кроме муки, содержалось 25% плазмона. Плазмон придает сухарям большую твердость и, как известно, представляет сам по себе превосходный пищевой продукт. Эти сухари приготовили специально для нас из расчета по фунту в день на человека. Они были более совершенным продуктом по сравнению с мучной пищей, которая применялась в предыдущих экспедициях. Надо сказать, что во время санных путешествий на юг и на север, когда наши пищевые запасы начали подходить к концу, дневной рацион пришлось значительно сократить, но, что касается качества сухарей, тут мы никак не могли пожаловаться. Добавление плазмона, без сомнения, увеличивало питательные свойства сухарей.

Из напитков мы выбрали чай и какао, причем чай приготовлялся к первому и второму завтраку, а какао, от которого обычно слегка клонит ко сну, пили вечером за обедом. Сахар — в высшей степени ценное теплообразующее вещество, и в наш рацион входило до ⅓ фунта сахару в день на человека. Мы брали с собой также шоколад, сыр и овсянку. Хотя разнообразие продуктов было и невелико, зато мы располагали пищей максимальной питательности. На зимовке имелся более широкий выбор продуктов, поэтому и состав пищи для санных экспедиций можно  было  до некоторой  степени   изменять».

«Затем дежурный подавал на стол разные горячие соусы в угоду упрямым вкусам некоторых членов экспедиции, а в 9 час, когда мы усаживались за стол, раздавал чашки с овсянкой и втаскивал огромный жбан с горячим молоком, что было нашей постоянной едой по утрам. Разговоры как-то не клеились, пока не было съедено это первое блюдо. Затем следовала команда дежурного — «чашки сюда». Мы оставляли у себя ложки и передавали ему чашки. Если день был «фруктовый», то есть вторым блюдом были консервированные фрукты, чашки тоже оставлялись для этого излюбленного всеми кушанья».

Для путешествия на юг «общий вес провизии, взятой из расчета на 91 день, составил бы примерно 773,5 фунта. Основной провизией должны были быть сухари и пеммикан. Эти сухари из пшеничной муки с 25% плазмона содержали, как показывал анализ, не более 3% воды. Пеммикан, поставленный нам фирмой Бовэ в Копенгагене, состоял из лучшей говядины, высушенной и размолотой в порошок, с добавлением 60% говяжьего жира. В нем также содержалось лишь очень небольшое количество воды. Все усилия полярного путешественника должны быть направлены к тому, чтобы провизия его содержала как можно меньше воды, так как вода здесь совершенно бесполезный груз.

Полный ежедневный рацион на одного человека включал следующие продукты:

(Вес в граммах)

Пеммикан -212 г

Пищевой концентрат (Emergency ration) - 42

Сухари - 453

Сыр или шоколад- 56

Какао -19

Плазмон -56

Сахар -121

Овсянка -28

Всего: 963 г

 

«Emergency ration» — дословно: неприкосновенный паек; высокопитательный пищевой концентрат, употребляемый в английской армии в исключительных случаях. Экспедиция Шеклтона взяла его для постоянного  употребления  в  походах. Чай, соль и перец не входили в этот вес. Чая было взято около 2 унций на день для четверых; соль и перец мы разложили по маленьким мешочкам, рассчитанным на неделю. Часть сухарей взяли в измельченном виде, чтобы заправлять ими похлебку, из расчета по 1 фунту в неделю на каждого участника. Это количество входило в общий запас сухарей.

Интересно сравнить этот список с рационом санной партии «Дискавери» во время путешествия по Барьеру.

 

Дневной рацион каждого участника того похода весом 33,3 унции состоял из следующих продуктов:

(Вес в граммах)

Пеммикан -215 г

Пищевой концентрат Read ration, соответствующий Emergency ration  -31

Сухари   -340

Сыр - 56

Шоколад-31

Какао -19

Плазмон -56

Сахар -107

Овсянка - 42

Гороховая мука- 42

 

С зимовки мы захватили с собой только 10 фунтов чаю, а затем взяли дополнительно еще фунт в доме «Дискавери». Соль была взята с расчетом по две унции в неделю на человека, а перец — две унции на две недели на четверых. Сухари были запакованы в двадцатипятифунтовые жестянки, причем на фунт их приходилось около 14 штук. Остальные продукты мы уложили в коленкоровые мешки; каждый мешок содержал недельный запас определенного продукта. Кроме того, имелись мешки побольше, содержавшие двухнедельный запас и весившие 98 фунтов каждый».

Во время пурги на пути к полюсу 6 ноября «мы за завтраком съели лишь по несколько сухарей, так как при каждой задержке надо экономить продовольствие, иначе нам его не хватит. Мы вышли с продовольствием на 91 день, но если расходовать его экономно, то можно растянуть этот запас на 110 дней. Если и за это время нам не удастся выполнить нашей основной задачи, значит, не суждено. Кое-кто из вспомогательной партии совсем отказался от всякой еды в последние сутки».

Участники похода к полюсу постоянно голодали. «Шоколад в этих условиях определенно казался нам лучше сыра, потому что две ложки сыра, приходившиеся на человека по нашему рациону, не так долго оставались во рту, как два кусочка шоколаду, но того и другого вместе за один обед мы не получали. Тогда же нам не повезло и с сухарями: попалась жестянка с очень тонкими и пережженными. В обыкновенных условиях, быть может, они показались бы нам даже вкуснее других, но теперь хотелось прежде всего, чтобы они были больше. Мы обмакивали их в чай, чтобы они разбухли, и хоть казались больше, но опять-таки, если сухарь слишком размочить, то не чувствуешь, как откусываешь, и он слишком быстро и незаметно исчезает!»

«Я полагаю, что для путешествия с санями по этому плоскогорью даже теперь, в разгар лета, мы должны были бы иметь не менее 40 унций пищи в день на человека, а наш рацион — еще уменьшенная принятая порция в 32 унции».

В путешествии к полюсу «мы не допускали, чтобы пропал хотя бы мельчайший кусочек пищи. Для полной справедливости при разделе пищи мы распределяли ее по жребию. Повар разливал похлебку по кружкам и раскладывал сухари на четыре кучки. Если кто-нибудь считал, что какая-то порция похлебки меньше других и если это мнение поддерживалось остальными, справедливость восстанавливалась. Затем, когда все находили, что пища поделена правильно, кто-нибудь из нас отворачивался, а другой, указывая на кружку или кучку сухарей, спрашивал: «Кому?». Отвернувшийся называл имя, и раздача таким образом продолжалась дальше. Причем каждый из нас всегда был уверен, что именно ему досталась самая маленькая порция. На завтрак попеременно один день был шоколад, на другой — сыр. Мы явно предпочитали «шоколадные дни». Шоколад, казалось, лучше утолял голод и его было легче делить. Сыр в походе искрошился на мелкие кусочки, и паек (две столовые ложки на человека) приходилось делить с возможной точностью на четыре одинаковые кучки. Шоколад же без труда ломался на палочки одинакового размера.

Можно себе представить, что задача дежурного повара была не из легких. Его работа стала еще труднее, когда в ход пошло мясо лошадей. При варке мяса и крови получался превосходный бульон, а вываренные кусочки мяса опускались на дно котелка. Бульон был лучшей частью блюда, и получить вместо него порцию жесткого, волокнистого мяса, значило проиграть. Поэтому повару приходилось быть особенно осторожным. Бедный старый Чайнамен оказался особенно жестким и жилистым на вкус.

Выяснилось, что лучше всего было мясо загривка и огузка, а самые жилистые части — у ребер и ног. Впрочем, с собой мы взяли все мясо — и жесткое и мягкое. По дороге на юг, пока конины было много, мы на ходу сосали кусочки мороженого сырого мяса. Потом пришлось перейти на строгий паек. Порция мяса на день рубилась обычно на куски во время утреннего привала, и мешок с кусками подвешивался к задку саней, чтобы мясо оттаяло на солнце. Замороженное, оно резалось легче, чем наполовину оттаявшее, но наши ножи постепенно затупились, и их приходилось точить о специально захваченный по дороге камень. На обратном пути, когда для нас имела большое значение каждая унция веса, мы использовали в качестве точила один из геологических образцов (кусок песчаника). В воде мясо сначала сильно разбухало, но так как в свежем виде оно содержит около 60% влаги, то в процессе варки сильно съеживалось. Поэтому мы могли класть в котелок меньше снега. Каждый раз убивая лошадь, мы сразу же пускали в ход ее мясо, чтобы сохранить за этот счет другую еду и поменьше таскать с собой бесполезный груз содержавшейся в нем воды.

Пеммикан и сухари, напротив, содержат очень мало влаги, и было выгодно сберечь их для последующих этапов продвижения на юг, когда нам, как мы предполагали, понадобится насколько возможно уменьшить вес груза. Мы оставляли мясо в каждом складе для обратного похода к побережью и всегда брали с собой возможно больше готовой пищи. Читатель поймет, что потеря Сокса, означавшая потерю стольких фунтов мяса, была для нас серьезным ударом. После этого нам пришлось оставлять на складах запасы, предназначенные для похода. Я не сомневаюсь, что если бы мы могли воспользоваться мясом Сокса, то прошли бы дальше на юг, может быть, даже до самого полюса. Хотя в этом случае мы вряд ли успели бы вернуться вовремя, прежде чем судну пришлось бы отплыть из-за приближения зимы.

Когда мы питались мясом, нам все больше и больше хотелось поесть овощей или мучного. Вообще все виды пищи, которых мы были лишены, казались нам входившими в естественную потребность организма. Когда кончился сахар, мы мечтали о сладостях, а когда стало мало сухарей, мысли были заняты поджаристыми ковригами хлеба и другими хорошими вещами, которые выставляют в витринах булочных».

«Наш опыт доказывает с очевидностью, что экспедиция, которая хочет достигнуть полюса, должна взять с собой больше провианта на человека, чем мы. Но как быть с лишним весом, это уже вопрос, требующий самостоятельного рассмотрения. Я бы теперь не брал с собой сыра. Хотя это и хорошая пища, но шоколад вкуснее и практически так же питателен. Другие виды пищи, которые мы брали с собой, были вполне удовлетворительны».

«Маккей и Моусон отправились за первым тюленем и убили его ударом ледоруба по голове. Это был крупный, сильно упитанный самец. Тем временем я разгрузил «вкусные» сани и отвез их к ним. Вернувшись в лагерь, я поставил палатку и, когда снова подошел к Моусону и Маккею, то увидел, что они уже кончили свежевать тюленя. Мы нагрузили порожние сани тюленьим салом, в замороженном состоянии напоминающим куски мыла, а также мясом и печенью и вернулись в лагерь, чтобы позавтракать.

После завтрака захватили немного сала и мяса на остров, чтобы испытать, нельзя ли зажарить мясо, пользуясь салом в качестве топлива. Поднявшись немного по крутому скалистому ущелью, мы устроили очаг из превосходных образцов роговой обманки. Это, конечно, было весьма низменным применением таких замечательных минералогических образцов, но необходимость оправдывает все. Мы захватили с собой на остров и примус, чтобы разжечь огонь. Сало положили на железную лопату, подогрели ее на примусе, чтобы вытопился жир, и затем жир подожгли. Опыт оказался, однако, не особенно удачным: Моусон жарил мясо часа три, а мы с Маккеем с напряженным вниманием наблюдали за этим процессом. Время от времени он разрешал нам попробовать кусочки поджаренного тюленьего мяса, и мы нашли его вкус восхитительным».

«Быстро развели примус и вскоре уже пили горячее какао и ели горячую тюленью похлебку с кусочками горького, но очень вкусного тюленьего сала. Буря продолжалась и после того, как мы улеглись спать. Укладываясь спать, решили утром продолжить опыты по приготовлению тюленьего мяса.

Утром 1 ноября завтрак состоял из комбинации обычной нашей похлебки и тюленьего мяса. Посоветовавшись между собой, решили, что если мы желаем попасть на Магнитный полюс, то единственный выход — это идти дальше на половинном пайке от нашего теперешнего лагеря до той точки на побережье у ледника Дригальского, свернув у которой в глубь материка, мы сможем, наконец, рассчитывать достигнуть Магнитного полюса. Моусон настаивал на том, что следует сохранить продовольствие на шесть недель полного пайка для путешествия по суше к Магнитному полюсу и обратно. Это потребовало бы, чтоб мы уже сейчас перешли на половинные порции и прошли бы при таком рационе расстояние около 100 английских миль, отделяющее нас от северной стороны ледника Дригальского. Для некоторого пополнения этих половинных порций мы имели в виду пустить в ход тюленье мясо.

Пока я был занят вычислением времени и расстояний остальной части пути и распределением пищевых рационов, согласно новой программе, Моусон и Маккей продолжали опыты приготовления мяса на тюленьем жиру».

«В тот день при помощи железной оцинкованной проволоки мы укрепили внутренний котелок алюминиевой кухни, над горящими фитилями нашей печки растопили снег, прибавили туда тюленьего мяса и сварили превосходный бульон. Он был ярко-красного цвета и производил впечатление весьма питательного, но, увы, для меня он оказался неприемлем».

«Но все эти страдания были вечером возмещены тем, что впервые была пущена в ход новая сковородка, сооруженная Моусоном из пустой керосиновой банки. Он перерезал банку пополам, параллельно широкой стороне, и охватил ее кольцами железной проволоки. За эти кольца банка была подвешена внутри сухарной жестянки над фитилями нашей жировой кухни. В этой сковороде мы легко могли превратить тюленье сало в топленый жир; когда жир уже кипел, мы бросали на сковороду ломтики тюленьей печенки или мяса. Как было установлено на опыте, печень требовала для варки в кипящем жиру 10 минут, а мясо — 20. Моусон открыл при этом, что поджаренные хрустящие шкварки тюленьего сала вполне пригодны для еды и имеют даже тонкий ореховый вкус. Путем ряда опытов мы нашли также, что если прибавить к кипящему жиру немного крови тюленя, то получается великолепная подливка. Если же кровь прибавлять в кипящий жир очень быстро, то из нее выходит нечто вроде блина, также, на наш взгляд, очень вкусного и разнообразившего наш стол».

В небольшом складе был оставлен «двухдневный запас в одной из банок. Вот список оставленной провизии:

сыр в порошке (на два раза),

чай (на четыре раза),

двадцать пять кусков сахару,

засыпка для похлебки (на один раз),

шоколад (на полторы еды),

двенадцать сухарей».

 

Медикаменты

Набор медикаментов заключался в небольшом кожаном чемоданчике и состоял из следующих лекарств в форме пилюль и таблеток:

1 тюбик  слабительных пилюль

1 тюбик  борной кислоты

1 тюбик  смеси железа с мышьяком

1 тюбик  двусернокислого хинина

1 тюбик  глазной мази

1 тюбик  эмезина (адреналина)

2 тюбика гидрохлористого кокаина

2  тюбика  сернокислого цинка

1 тюбик хлорнокислой ртути

1  тюбик   экстракта алоэ

1 тюбик  хлородина

1  тюбик  сульфонала

1  тюбик   соды с мятой

1   тюбик  висмута   с пепсином на активированном угле

1  тюбик Бертолевой соли

1  тюбик   бромистого аммония

1 тюбик   имбирного экстракта

1 тюбик  салицилового натра

1   тюбик  сернокислого морфия

 

Кроме того, у нас были следующие медицинские принадлежности:

четыре перевязочных пакета для оказания первой помощи

две компрессные повязки

две треугольные повязки

две унции адсорбирующей шерсти

два куска дерева для лубков

одна катушка липкого пластыря пакет липкого пластыря на шелке

один тюбик облаток

малый набор хирургического перевязочного материала

две запасные пары снегозащитных очков и запасные стекла

щипцы для удаления зубов

две бутылки «ньюскина»

600 таблеток, приготовленных из микстуры Истона (30 г)

6 унций «Имердженси оксо»

 

Там же помещались два медицинских термометра.

Общий вес лекарств и всего медицинского снаряжения был равен 7 фунтам».

 

Одежда, обувь, спальные принадлежности

«Следующим шагом было обеспечить экспедицию меховыми вещами; с этой целью мы отправились в Драммен и договорились обо всем необходимом с мистером В. К. Меллером. Мы выбрали для спальных мешков олений мех, взяв для этой цели шкуры молодых оленей с короткой и густой шерстью, так как этот мех менее подвержен износу в условиях сырости, чем мех взрослых. Заказ на меха был невелик. По опыту экспедиций «Дискавери», я решил применять мех лишь для защиты ног и рук, а также для спальных мешков, тогда как одежду взял шерстяную, плотную, непроницаемую для ветра. Всего заказали три больших спальных мешка, каждый на трех человек, и дюжину односпальных. Внутри каждый мешок был из оленьего меха, швы прочно обшиты кожей. Один борт находит на другой примерно на 8 дюймов, а капюшон пришит. В каждом имелось по три крючка, для того чтобы застегивать мешок, когда человек находится внутри. Расстояние между крючками 8 дюймов. Односпальный мешок в сухом состоянии весил около 10 фунтов, но вес, разумеется, увеличивался, поскольку мешки при употреблении  пропитывались влагой».

«Обувь, которую я заказал, состояла из 12 пар обыкновенных финских сапожек—финеско из оленьего меха, 12 пар специальных финеско и 60 пар лыжных ботинок  различных размеров. Обыкновенные финеско делаются из шкуры с головы оленя-самца мехом наружу и имеют, грубо говоря, форму очень больших ботинок без шнуровки. Они достаточно велики, чтобы вместить ногу, несколько пар носков и прокладку из сеннеграса и являются на редкость удобной и теплой обувью. Специальные финеско делаются из шкуры с ног оленя-самца (камусов), но их нелегко достать по той причине, что местные жители, не без оснований, предпочитают приберегать лучшее для себя. Я послал человека в Лапландию, чтобы он постарался достать финеско самого лучшего сорта, но ему удалось выменять только 12 пар. Лыжные ботинки делаются из мягкой кожи так, что передок сходится прямо под подошвой, а поверх пришивается плоский кусок кожи. Они специально предназначены для лыж, а также пригодны для носки летом. Они не стесняют свободы движений и не пропускают воды. Каблук очень низкий, так что нога твердо стоит на лыжах. Я купил пять готовых оленьих шкур для починки и набор принадлежностей для ремонта: жилы, иглы и вощеные нитки.

Я уже упоминал, что в финеско кладут сеннеграс. Это сухая трава с длинными волокнами, обладающая свойством впитывать влагу. Я купил в Норвегии 50 кг (109,37 ф.) этой травы для экспедиции. Трава продается в виде плотно увязанных пучков. Перед тем как надеть финеско, немного травы укладывается слоем внутри вдоль подошвы. Затем, когда финеско надет, траву набивают еще вокруг пятки. Она впитывает влагу, выделяемую кожей, и не дает носку примерзнуть к подошве, из-за чего финеско трудно было бы снять с ноги. На ночь траву вынимают, перетряхивают и дают ей замерзнуть. Впитанная влага собирается в виде инея, большую часть которого удается стряхнуть перед тем, как утром вложить траву обратно. Трава постепенно расходуется, поэтому следует брать с собой довольно большой запас; она очень легкая и занимает мало места.

Я заказал мистеру Меллеру 60 пар рукавиц из волчьих и собачьих шкур мехом наружу и достаточно длинных, чтобы защищать запястье. У рукавиц было одно отделение для большого пальца и второе — для всех остальных, они надевались поверх шерстяных перчаток и легко снимались, когда требовалось освободить пальцы. Чтобы не потерять, мы вешали их на шею на ламповом фитиле».

«Каждый член экспедиции получил два зимних костюма из тяжелой синей флотской ткани, отороченной егеровским искусственным мехом. Костюм состоял из двубортной куртки, жилета и брюк и весил целиком 143/4 ф. Белье было получено от фирмы «Доктор Егер сэнитери вулен компани».

 

 Я заказал следующие предметы:

48 фуфаек с двойной грудью

48 пар кальсон с двойным передом

24 пижамы

96 рубашек с двойной грудью

24 набрюшника

12 вязаных шерстяных жилетов

12 пар комнатных туфель на подкладке

42 дорожные шапки с подкладкой из фланели

48 пар шерстяных рукавиц

144 пары носков

144 пары чулок

48 свитеров

144 пары спальных носков из овечьей шерсти

48 пар рукавиц

48 пар перчаток

48 пар напульсников

12 пар бакстонских фетровых сапог

12 телогреек

 

В полярных условиях нужно иметь верхнюю одежду из материала, непроницаемого для ветра, и я заказал 24 костюма из непромокаемого габардина, состоящих из короткой блузы, комбинезона и капюшона. Для зимовки мы взяли четыре дюжины егеровских верблюжьих одеял и 16 верблюжьих спальных мешков, каждый на три человека».

После длительного шторма, когда «Нимрод» затапливался водой, личные вещи сильно намокли. Когда шторм закончился «одеяла, пиджаки, сапоги, чемоданы, некогда казавшиеся сделанными из кожи, а теперь превратившиеся в какие-то лохмотья коричневой бумаги; пижамы, которые их владельцы наивно собирались носить, когда только попали на борт корабля, книги, расставшиеся со своими переплетами, и со страницами, обнаружившими полнейшее нежелание расклеиваться после пребывания в промокшем «устричном закоулке»; подушки со слипшейся массой внутри, которая тоже некогда была перьями, ковровые туфли, превратившиеся просто в лоскутки ковра,— словом, разнообразнейшие личные принадлежности каждого из членов экспедиции, включая самые драгоценные напоминания о доме, разноцветной массой были свалены на корме палубы для просушки».

«… все это время на Адамсе были фланелевые брюки, в которых он сел на корабль в Литлтоне и которые на нем же высыхали после каждого основательного обливания. Он проявлял нежную привязанность к этому одеянию в течение всего периода плавания во льдах и работая на корабле у места зимовки. Без сомнения, Адамс продолжал бы носить их и при восхождении на Эребус, если бы они буквально не разлезлись на куски».

«Не менее важной частью нашего снаряжения были спальные мешки. Среди полярных исследователей, несмотря на опыт экспедиции «Дискавери», широко распространено убеждение, что во время санного путешествия необходима меховая одежда. Это оказалось совершенно излишним. На основании опыта двух экспедиций, предпринимавшихся в бесспорно более суровых климатических условиях, чем те, какие существуют в северных полярных областях, я могу с достаточной определенностью сказать, что в мехах нет никакой необходимости. Мех требуется лишь для защиты рук и ног и для спальных мешков. Наши спальные мешки, как уже сказано, были сшиты из шкур молодых северных оленей — они для этой цели являются наиболее удобными, так как очень плотны и толсты. Название «мешок» буквально соответствует его внешнему виду. Это продолговатый мешок с плотно заделанными швами, в который залезают через отверстие в верхней части. Клапан перекидывается сзади через голову находящегося в мешке человека и застегивается спереди у верхнего края мешка. Устроившись таким образом, можно спать с большим или меньшим комфортом в зависимости от температуры.

Что касается одежды, употреблявшейся при санных экспедициях, то она состояла из толстого егеровского нижнего белья и пижамы, толстых брюк из плотного синего сукна и в качестве главной защиты от холода и ветра надетых поверх всего — блузы и брюк из непромокаемого габардина «бербери». На руки мы надевали шерстяные перчатки, а поверх них меховые рукавицы; на ноги — несколько пар толстых шерстяных чулок и финеско. Попробовав бербери на вес и на ощупь, трудно поверить, что эта материя так хорошо предохраняет от мороза и ветра и во время метели полностью защищает от мелкого снега, обладающего способностью проникать всюду. Некоторые члены нашей экспедиции в течение всей зимы носили брюки из этой материи прямо поверх егеровского белья, не испытывая никакой надобности в суконных брюках.

Что касается головного убора — предмета одежды, от которого особенно требуется удобство, то тут были серьезные различия во мнениях. Наиболее распространенный способ содержания ушей и головы в тепле заключался в следующем: вокруг подбородка и головы дважды обматывался шерстяной шарф. Таким образом, были защищены уши, которые обычно раньше всего обнаруживают признаки обморожения. Затем шарф обматывался вокруг шеи и сверху надевалась барашковая походная шапка в виде шлема, действительно напоминающая старинный шлем без забрала. Во время метели шарф убирали, а поверх шлема надевали второй — из бербери. У этого шлема спереди имеется  жесткий клапан, который можно застегнуть в виде трубки. Шлем и меховые рукавицы прикреплялись к длинному куску фитильного шнура, который вешали на шею. Благодаря этому можно было по временам снимать их без опасения потерять. Участник санной экспедиции, одетый таким образом, мог быть уверен, что при обычных условиях лицо его и тело защищены от обморожения. Разумеется, при очень низкой температуре или даже при умеренном морозе, но с ветром, приходилось время от времени осматривать друг у друга лица — нет ли признаков обморожения. Если замечали белое пятно, немедленно принимали меры».

Вспомогательная партия, сопровождающая группу, осуществляющую подъем на вершину, была снабжена «одним большим спальным мешком на троих, и это громоздкое сооружение пришлось нести одному человеку».

 «Обувь членов вспомогательной партии не имела шипов на подошвах, отчего они с трудом могли подниматься по скользким склонам, покрытым снегом. Впрочем, у профессора Дэвида были лыжные ботинки, которые он подбил на подошвах полосками кожи. Дэвид находил, что полоски эти действуют не хуже шипов на горных ботинках и ссудил свою пару Маршаллу. Профессор и Адамс в течение всего восхождения были в лыжных ботинках. У каждого из участников похода имелось по паре финеско и лыжных ботинок и прочее необходимое снаряжение, причем в отношении одежды были в известной степени учтены индивидуальные вкусы».

«Из всей нашей одежды только носки постоянно требовали починки. Члены экспедиции применяли самые разнообразные методы штопки пяток, протиравшихся твердой обувью. То и дело приходилось латать в носках дыры, так как запас их, как и всех видов одежды у нас был очень ограниченный. Сколько же было этих заплат и из чего только мы их ни делали! Дырки заделывались то кожей, то холстом, то фланелью, и, конечно, никто их не штопал по-настоящему. Под конец зимы гардероб почти всех зимовщиков был украшен пестрыми заплатками».

 «Неудобство этих мешков (трехспальных), как я уже писал, заключается в том, что спящие в них мешают друг другу, но при столь коротком путешествии это не так уже существенно, а дополнительное тепло могло нам понадобиться. Я совершенно убежден в том, что для длительных путешествий в полярных условиях лучше применять мешки на одного человека. Помимо всех прочих соображений, для человека большое облегчение обладать таким собственным маленьким домом, куда он может удалиться после тяжелого дня работы и где его никто не потревожит. В таком мешке каждый приспосабливает отверстие для воздуха по своему вкусу, тогда как если в одном мешке находятся два или три человека, один из них будет задыхаться от духоты, а другой  жаловаться, что дует».

«Одежда у всех участников путешествия была довольно легка! Во время нашей весенней санной экспедиции мы пришли к убеждению, что даже при очень низких температурах можно свободно обойтись без костюма из тяжелой толстой лоцманской ткани, самый вес которого утомляет человека. В походе вполне достаточно носить шерстяное белье и верхнюю одежду из материи, непроницаемой для ветра.

Личное снаряжение каждого состояло из следующих предметов:

шерстяная пижама

шерстяная рубашка

шерстяная фуфайка

2 пары толстых носков

пара финеско

костюм из берберийского габардина

балаклава

капюшон из «бербери»

шерстяные варежки

меховые рукавицы

 

Запасную одежду и прочее личное имущество каждый нес в мешке весом примерно в 17 фунтов. В мешках, кроме дневников, письменных принадлежностей и других мелких предметов личного пользования, находились:

запасная шерстяная пижама

8 пар шерстяных носков

3 пары финеско запас сеннеграса

3 пары варежек, запасной шерстяной шлем

пара подбитых шипами лыжных ботинок

шерстяное одеяло

2 пары снегозащитных очков (одна с дымчатыми, другая с цветными стеклами) моток лампового фитиля для подвязывания рукавиц и финеско

 флаг для саней

запас табака и спичек

 

У нас имелся также мешок с починочными принадлежностями, в котором находились куски материи для починки, иголки, нитки и пуговицы».

Во время путешествия к полюсу «наша обувь порядком поизносилась, и временами приходится останавливаться, чтобы выковырять снег из подошв. Запас сеннеграса почти исчерпался, так что изо дня в день приходится пользоваться все той же замерзшей травой. Еще одна беда: ламповый фитиль, которым обвязываются наши финеско, перетирается. Приходится делать на нем узлы, а в них набивается снег, образуя комки, которые время от времени надо счищать...

Чтобы облегчить груз, мы уже три недели назад оставили на складе все свое белье, и сейчас нам нечего переодеть.

На каждом из нас пара белья, рубашка, толстая верхняя фуфайка и костюм из тонкого габардина со множеством заплат».

 «Тому, что мы обмораживались, способствовала, без сомнения, и легкость одежды. Но в этом было и свое преимущество — мы могли быстро двигаться. Я глубоко убежден, что люди в полярных экспедициях должны быть одеты насколько возможно легче, даже если есть опасность обморозиться во время остановок».

«На леднике нам бы очень пригодились захваты на подошвах, еще лучше были бы тяжелые альпийские ботинки, кругом подбитые гвоздями, потому что с неровной поверхностью льда соприкасалось бы зачастую не более одного или двух захватов, а этого было недостаточно, чтобы удержаться. В обычных кожаных ботинках при такой низкой температуре ходить нельзя, нужны специальные ботинки, способные хорошо сохранять тепло и кругом подбитые гвоздями.

Я не стал бы вносить никаких изменений и в одежду; сочетание легкого шерстяного нижнего белья с тонким ветронепроницаемым материалом верхней одежды оказалось вполне удовлетворительным со всех точек зрения. Мы, безусловно, не могли бы двигаться так быстро, если бы были одеты в обмундирование из флотской ткани, обычно принятое в полярных экспедициях».

Снегозащитные очки


Финеско

Лыжи

«Кроме этого, я заказал в Норвегии также 12 пар лыж фирме «Гаген энд К°». Во время санных экскурсий мы ими не пользовались вовсе, но они были полезны при ходьбе в окрестностях зимовки. Все заказы должны быть готовы и доставлены в Лондон к 15 июня, так как предполагалось, что «Нимрод» отплывет из Англии 30 июня 1907 года».

Во время подъема на гору «лыж с собой они не брали, так как карабкаться по такому неровному склону на лыжах было бы невозможно».

Сани


«По пути из Халла в Христианию (Осло) мне посчастливилось познакомиться с капитаном Пеппером, коммодором уилсоновской пароходной линии. Он отнесся к экспедиции с живейшим интересом и в последующие месяцы оказал мне очень большую помощь, взяв на себя присмотр за изготовлением саней. Он приезжал в Христианию каждые две недели и лично следил за оснасткой саней, как это мог делать только моряк.

Мы прибыли в Христианию 22 апреля и там узнали, что м-р К- С. Христиансен, который делал сани для экспедиции «Дискавери», находится в Соединенных Штатах. Это было неудачей, но посоветовавшись со Скотт-Хансеном, первым помощником на «Фраме» во время знаменитой экспедиции Нансена, я решил передать работу фирме «Л. К- Хаген энд К°».

Сани заказал по образцу саней Нансена из отборного дерева и наилучшей работы. Их было сделано 10 двенадцатифутовых, 18 одиннадцатифутовых и 2 семифутовых. Самые большие предназначались для лошадей, одиннадцатифутовые годились как для лошадей, так и для людей, а маленькие сани предназначались для работ около зимовки и для коротких экскурсий, которые придется совершать научным сотрудникам экспедиции.

Материалом для саней служили выдержанный ясень и североамериканский орех. Кроме капитана Пеппера, за изготовлением саней от моего имени следили капитан Изаксен и лейтенант Скотт-Хансен, оба опытные полярные исследователи. Их участие было для меня особенно ценным, потому что они сумели при помощи разных небольших усовершенствований, мало понятных неспециалисту, добиться увеличения прочности и удобства саней. По составившемуся у меня мнению, для пользования удобнее всего одиннадцатифутовые сани, так как при этой длине они еще не громоздкие, но в то же время достаточно длинны, чтобы свободно проезжать по застругам и торосистому льду. Фирма «Хаген энд К°» превосходно справилась с работой, и сани обладали всеми качествами, каких только я мог пожелать».

«Первым и одним из важнейших предметов снаряжения были, разумеется, сани…Тип саней, которыми мы пользовались, был выработан на основании опыта многих наших предшественников, но столь полезным приспособлением для передвижения они стали главным образом благодаря Нансену. Во время экспедиции «Дискавери» мы располагали санями различной длины — в 7, 9, 11 и 12 футов длиною. Опыт показал, что одиннадцатифутовые сани наиболее пригодны для обычного употребления, но я взял с собой также некоторое количество двенадцатифутовых саней, полагая, что они, может быть, окажутся более пригодными для лошадей.

Хорошие сани для антарктических и арктических путешествий должны обладать неподвижными вертикальными стойками-копыльями и поперечными перекладинами, но вместе с тем на неровной поверхности они должны несколько пружинить, чтобы на застругах натяжение действовало не на все сани в целом. Хорошо построенные сани при передвижении по неровной поверхности производят впечатление несколько волнообразного, змеящегося движения. Достижение такой гибкости, без нарушения прочности структуры саней главное требование, которое надо к ним предъявлять. Наши сани в этом отношении не оставляли желать ничего лучшего.

Деревянные полозья шириной около четырех дюймов были сделаны из американского ореха. При изготовлении их ствол не распиливался, а расщеплялся на планки по ходу древесных волокон. Мы просмотрели и забраковали большое количество этих планок, отобрав только те, которые оказались совершенно безупречными. Само собой разумеется, что этот способ изготовления полозьев дает значительно большие возможности в смысле изгибания, чем когда дерево распиливается не по волокну. При ходе саней по снежной поверхности, направление волокна полозьев имеет большое значение. Получается удивительная разница, когда сани движутся в направлении волокна, а не против него. Второй существенный пункт в конструкции саней— высота рамы над поверхностью снега. Очевидно, если рама поставлена низко, груз, находящийся на санях, имеет меньше возможности свалиться на неровной поверхности. Поэтому надо стараться, чтобы уровень самого груза на санях был также возможно ниже. Опытом установлено, что в обычных условиях достаточна высота над полозьями в шесть дюймов—примерно такую имели и наши сани.

Копылья были вставлены на некотором расстоянии друг от друга в отверстия, сделанные на верхней стороне полозьев. Вместо того, чтобы укреплять их на нижней стороне, в верхнем выдающемся канте полозьев просверлены отверстия и сквозь них продеты ремни из сыромятной кожи, проходящие и сквозь копылья. Поперечные перекладины врезаны «в лапу». Снаружи это крепление дополнялось обмоткой из прочной бечевки; кроме того, копылья скреплялись с поперечными перекладинами небольшими железными косячками. Это соединение перекладин с копыльями —единственная, абсолютно неподвижная часть саней. Все остальные части хороших саней должны проявлять податливость при различных натяжениях. От хорошей работы деревянных частей и от прочности сделанной по морскому образцу обмотки — бечевой—зависит, примут ли сани свою нормальную форму после устранения натяжения или навсегда окажутся деформированными.

Два продольных стержня или поддержки около дюйма в поперечном сечении покоятся на копыльях и на поперечных перекладинах во всю длину саней. Они закреплены особенно прочными обмотками из бечевы, которые снаружи покрыты кожей, чтобы защитить их от стирания грузом, положенным на сани. Стержни и поперечные перекладины образуют нечто вроде платформы, на которой помещается груз.

На переднем конце саней имеется деревянная дуга, равная полукругу, оба конца ее прочно скреплены со слегка загнутыми вверх концами полозьев. Верхние продольные стержни на концах несколько загнуты вниз и также связаны с дугой. Загнутые вверх передние концы полозьев позволяют саням преодолевать неровности снежной поверхности, а дуга служит для того, чтобы концы полозьев не зарывались в снег или не упирались в лед. Задние концы полозьев также слегка загнуты кверху и связаны с загнутыми книзу концами продольных стержней. Понятно, что в дуге на этом конце полозьев надобности нет.

На том и другом конце саней к крайним копыльям привязана альпийская веревка, очень прочная и в то же время весьма легкая. Концы этой веревки образуют тяжи, которые прикрепляются к лямкам. Если сани идут друг за другом, в одну линию, то следует обращать особое внимание на эти веревки, чтобы все полозья попадали в одну колею. Таким способом трение полозьев вторых саней значительно уменьшается, так как первые сани прокладывают путь и вторые бегут уже совсем легко по готовой колее. Одиннадцатифутовые сани при полной нагрузке лучше всего работают, если вес груза не превосходит 625 фунтов, но это далеко не предельная их нагрузка. Во время разгрузки судна мы устроили им хороший экзамен: на сани нередко нагружалось более чем по 1000 фунтов и они выдерживали этот груз без малейшего повреждения. Опыт путешествия по барьерному льду во время экспедиции «Дискавери» убедил меня совершенно отказаться от металлических полозьев. Поэтому мы взяли с собой лишь несколько комплектов надевающихся стальных полозьев, которыми предполагали пользоваться на почве, не покрытой снегом или на очень неровном глетчерном льду. Для укрепления груза на санях к поддержкам были приделаны ремни. Это крепление достаточно прочно и надежно при минимальной затрате времени».

При сильном попутном ветре «мы поставили на санях парус из куска материи, служившего полом в палатке. Часто сани даже наезжали на нас, хотя по временам застревали в снегу и останавливали нас резким рывком». «В очень холодные дни, когда наши силы значительно поубавились, было тяжело ставить парус на санях. Стоило поднять руки, чтобы установить парус, как кровь отливала от пальцев, и они моментально замерзали. Проходило 10, а то и 15 минут, прежде чем удавалось  как следует снарядить сани».

«Сани длиной в 11 футов очень удобны в пути, и мы не обнаружили слабых сторон в нашем методе упаковки и передвижения… Мачта из бамбука, привязанная к жестянке для керосина, в передней части саней оказалась вполне пригодной для езды на санях под парусом. Ее было легко оснастить и не требовалось сложной системы штагов».

 

Автомобиль

«…для помощи в продолжительных путешествиях я решил взять автомобиль». «Делая попытку использовать автомобиль, я исходил из своих наблюдений над характером поверхности барьерного льда, но знал, что ввиду ненадежности условий не следует слишком полагаться на машину».

«Я решил взять с собой также автомобиль, так как по прежнему опыту знал, что на Великом ледяном барьере мы встретим твердую поверхность, и по крайней мере первую часть путешествия к югу можно будет совершить с помощью автомобиля. По достаточно хорошей поверхности льда машина сможет тянуть большой груз с порядочною скоростью.

Я выбрал 12—15-сильный автомобиль Нью-Эррол-Джонстона, снабженный специально изготовленным четырехцилиндровым мотором с воздушным охлаждением и зажиганием при помощи магнето Симс-Бош. Пользоваться для охлаждения водой было невозможно, так как она неминуемо бы замерзла. Вокруг карбюратора была устроена особая рубашка и туда подведены отработанные газы одного из цилиндров для подогревания смеси в камере. Отработанные газы других цилиндров проведены в глушитель, который одновременно служил для согревания ног водителя. Шасси автомобиля было стандартного типа, но фирма позаботилась о том, чтобы придать ему максимальную прочность, учитывая, что автомобилю, вероятно, придется выдерживать серьезное напряжение при низкой температуре. Я заказал также полный набор всех запасных частей на случай поломок, а для смазки машины фирмой «Прайс энд компани» было специально изготовлено незамерзающее масло.

Бензин мы взяли в обычных жестяных баках. Я запасся колесами нескольких специальных образцов, как и обычными колесами с резиновыми шинами, а также заказал деревянные полозья, чтобы подкладывать их под передние колеса при передвижении по рыхлой поверхности; при этом колеса помещались поверх полозьев в тормозных колодках. В своем первоначальном виде автомобиль имел два сиденья и широкое помещение позади для груза. Он был запакован в огромный ящик и прочно укреплен посередине палубы «Нимрода». В этом положении он благополучно совершил путешествие до Антарктики».

«Автомобиль упаковали в большой ящик, который укрепили цепями на люке кормовой части корабля, откуда его нетрудно было перенести на лед, когда понадобится».

«Выше я уже описал нашу первую попытку пустить в ход автомобиль на морском льду. Позже мы сделали ряд опытов с ним на берегу и увидели, что не представляет никакой трудности пустить машину в ход даже на сорокаградусном морозе, но большим препятствием были автомобильные колеса. Вес же машины делал путешествие по снеговой поверхности почти невозможным. Тяжелые задние колеса проваливались даже на самом твердом снегу и затем вертелись в сделанных ими ямах. Автомобиль шел превосходно по голой земле, даже по крутому склону Пониглен, и мы решили, что весной попробуем заменить его колеса другими. Если бы только он смог передвигаться по поверхности барьерного льда, то, конечно, все наши затруднения сразу бы разрешились, так как тогда мы могли бы рассчитывать делать в день не меньше 100 миль».

 «В мае Дэй вытащил из автомобиля двигатель, что при такой низкой температуре оказалось далеко не легким делом, почистил как следует все его части и запаковал их на зиму в ящик. 14 сентября, когда свет начал понемногу прибавляться, он снова поставил мотор в автомобиль, работая при температуре —10° Ф [—23,4° Ц], и стал готовиться к поездкам по льду. Первая такая поездка, имевшая некоторое практическое значение, была совершена 19 сентября, и тогда уже опыт показал, что если мы вообще желаем как-то использовать машину, то необходимо значительно уменьшить ее вес. Из этих соображений Дэй принялся удалять из автомобиля одну за другой все деревянные и металлические части, без которых можно было хоть как-нибудь обойтись, не понижая способности машины к движению. В конце концов, остались только шасси, двигатель и сидение для шофера. Низкая температура, даже если она была значительно ниже нуля [—17,8° Ц], не вызывала никаких перебоев в работе машины. Камера смешения и питательные трубки разогревались керосином, горевшим вокруг карбюратора в небольшой плоской коробке, и сам карбюратор в это время наполнялся. К тому времени, когда керосин выгорал, мотор был готов к действию и заводился после нескольких поворотов рукоятки. Бензиновый бак вмещал 23 галлона горючего, которое подавалось в карбюратор при помощи небольшой ручной помпы. Зажигание аккумулятором было, конечно, невозможно, так как подкисленная вода в аккумуляторах замерзала, но магнето действовало безотказно. Существовал еще второй бак для горючего, питавший карбюратор без накачивания, но он был снят из экономии веса. Машина имела приспособление для автоматической смазки, но так как масло в трубках замерзало, приходилось примерно через каждые пять миль смазывать ручным способом. Обыкновенное смазочное масло густеет при температуре 20° Ф [—6,7° Ц], а при нуле [—17,8° Ц] переходит в твердое состояние. Но у нас было особое масло, специально приготовленное для антарктических условий фирмой Прайс и К°; оно не застывало даже при температуре —30° Ф [-34,4° Ц].

Движение передавалось коробке скоростей при помощи сцепления, причем в соприкасающихся частях металл был покрыт кожей. Скорости были специально заниженные; всего имелось четыре скорости переднего хода и одна заднего. Когда Дэй в первый раз попытался пустить машину в ход, он не мог выключить сцепление, так как кожа примерзла к металлу. Пришлось разогреть все части и потом высушить их, протерев губкой.

У нас было несколько типов колес, но скоро мы пришли к убеждению, что наилучшие результаты дают обыкновенные колеса с резиновыми шинами и цепями против скольжения. При температуре 30° Ф [—34,4° Ц] шины делались очень твердыми и не пружинили, но никаких особых неудобств это не вызывало, даже если приходилось ехать по очень неровному льду».


Дейв в автомобиле на морском льду

 

Собаки

«Как сказано, я мало надеялся на собак, но все же считал нужным взять их. Я знал, что у одного собаковода на о-ве Стюарта в Новой Зеландии есть собаки, происходящие от тех сибирских собак, которых брала с собой экспедиция Ньюнса-Борхгревинка. Я телеграфировал ему, что прошу прислать мне, сколько он сможет, этих собак, до сорока штук. Он смог дать мне только девять, но этого количества оказалось достаточно для нужд экспедиции; появление щенков во время пребывания на  юге увеличило число собак до двадцати двух».

«Собаки оказались малопригодными на барьерном льду».

«Для собак я закупил 1,5 тонны собачьих сухарей, рассчитывая дополнять их рацион тюленьим мясом».

«Позднее к этим наружным пристройкам прибавился еще один вид конуры для тех собак, которые собирались щениться, и помещения эти никогда не пустовали».

«Собачьи конуры располагались вплотную к крыльцу, но в них мы держали постоянно на цепи лишь трех собак».

«Опыт Национальной антарктической экспедиции оказался очень ценным в смысле выяснения различных способов передвижения в условиях Антарктики. До экспедиции «Дискавери», зимовавшей у входа в пролив Мак-Мердо, еще никогда не предпринимались санные путешествия по поверхности Великого ледяного барьера. Перед отправлением этой экспедиции из Англии, там среди большинства лучших авторитетов по изучению Антарктики господствовало мнение, что санные экспедиции вообще мало понадобятся. Предполагалось, что большая часть исследований будет произведена с судна. Однако все же были сделаны приготовления на случай высадки. У этой экспедиции были превосходные сани, упряжь и прочее путевое снаряжение. Однако в качестве транспортных средств были взяты собаки. Использование этих животных на поверхности барьерного льда на деле оказалось не особенно успешным. На «Дискавери» было всего 20 собак. Затруднения, которые они вызвали, как и некоторая доля вины собак в неуспехе экспедиции, достаточно известны всем, кто интересуется антарктическими исследованиями».

«В это время в конюшне спасалась от холода уже целая армия щенят. Если какая-нибудь из лошадей ухитрялась отвязаться, они сейчас же окружали ее с яростным лаем, оповещая таким образом дежурного, находящегося внутри дома. Мне вспоминается, как однажды ночью Гризи отвязался и бросился прочь из конюшни, а весь собачий выводок помчался за ним следом. В Зеленом парке собаки окружили Гризи, и после некоторой борьбы Маккею удалось захватить ее и привести назад. Собаки бежали сзади с гордым видом, как будто от сознания выполненного долга.

Нам удалось достать для экспедиции только девять собак, из них пять сук и четыре кобеля, но они были так плодовиты, что к середине зимы у нас имелось уже девять щенят, из коих пятеро родилось на «Нимроде». Щенят рождалось гораздо больше, но большинство их преждевременно погибало, главным образом, из-за слабого материнского инстинкта у некоторых собак.

Гвендолин, по прозвищу «бешеная», вообще не обращала на своих щенят никакого внимания, тогда как Дэзи выкормила не только своих, но и единственного оставшегося в живых щенка Гвендолин, которого у нее отобрали, как только обнаружилась ее преступная небрежность, приведшая к гибели всего потомства. Младшие щенята, родившиеся уже на зимовке, отставали в росте от щенят Поссумы, родившихся на «Нимроде». Причиной этого могло быть то, что им пришлось расти в условиях более холодной погоды, и матери их тоже были гораздо мельче Поссумы. Старых собак обычно мы держали на привязи. Отвязывали только, чтобы дать им размяться и когда обучали их ходить в упряжке с санями. Это вызывалось не только тем, что предоставленные себе, они начинали гонять и убивать пингвинов, если эти птицы в то время были возле зимовки, или охотиться на мирных глуповатых тюленей Уэдделла, но и тем еще, что два наших лучших кобеля испытывали такую острую взаимную антипатию, что между ними сейчас же разыгрывались яростные схватки. Один из них Трипп был чисто белой масти, красивый и сильный по сложению и к тому же очень ласковый — за ним присматривал Адамс, который приучал его к саням, тогда как Маршалл питал слабость к второму драчуну —Скемпу. Скемп был постарше, более плотный, с белой в черных пятнах шерстью. Они не уступали друг другу ни в силе, ни в храбрости. Обычно при стычках присутствовали все щенки и две суки, причем последние наблюдали за этой картиной с живейшим интересом. Я думаю даже, что иногда эти драки затевались исключительно с целью завоевать их   одобрение.

Присутствие собак на зимовке и участие их в прогулках скрашивало нашу жизнь, помогало нам чувствовать себя более по-домашнему. Особенно развлекала возня со щенками. Было очень интересно следить за тем, как они подрастали и как у них вырабатывались характерные, свойственные каждому черты. Мы давали им имена без разбора, поэтому, например Роланд, как оказалось, не принадлежал к сильному полу. В раннем возрасте эта собака была всеобщей любимицей. Она имела обыкновение поджидать у дверей. Как только дверь открывалась, она белым пушистым шариком вкатывалась внутрь, в самый центр нашего общества. Затем у нас был Эмброз, большой, толстый, сонливый пес, которого Адамс назвал так, возможно, потому, что он своей дородностью напоминал хорошо откормленного монаха. Так или иначе, но имя Эмброз очень ему подходило. У него была манера просовывать голову между ногами стоявшего человека. Если кто-нибудь из нас, выйдя из дому, вдруг чувствовал в темноте у своих колен собаку, было известно, что это Эмброз. У Эмброза были еще брат и сестра, которые, не имея собственных имен, пользовались лишь отраженным блеском славы своего великого брата. Они назывались «брат Эмброза» или «сестра Эмброза». Была еще белая собака с кличкой Сисси, всегда трогательно сопровождавшая Пристли в его экспедициях для исследования льда. Сисси обычно укладывалась на краю отверстия, которое Пристли прорубал во льду. Когда ученый задерживался там и на время завтрака, она тоже получала в награду сухарь. Кроме того, популярностью пользовался еще один щенок, тоже сука, по имени Меркурий, прозванный так за живость.

Все наши щенки были белыми или по крайней мере должны были быть белыми, если бы некоторые из них не предпочитали спать в ящике, куда в ночное время выбрасывалась из печки теплая зола. Места отдыха щенят вообще были разнообразны: в очень холодную погоду их всегда притягивали свет и тепло конюшни, но если температура была лишь немного ниже нуля, они спали всегда на дворе, свернувшись в комок, втроем или вчетвером, забравшись в какой-нибудь тюк с пробкой, в пустой бак или в ящик с мусором. Многим из них пришлось на горьком опыте убедиться в справедливости старинного изречения:

 

Такой подвергнется угрозе

Железо взявший на морозе.

 

Нередко раздавался жалобный писк и вой, и оказывалось, что у щенка примерз язычок к жестянке, из которой он вылизывал остатки.

Я уже писал о том, как щенки помогали нам в охране лошадей. Ту же службу они несли и по отношению к взрослым собакам, сидевшим на привязи. Если какая-нибудь из этих собак срывалась с привязи, за ней тотчас же кидалась скулящая и воющая толпа щенят. Когда, в конце концов, пришлось привязать и подросших щенков, за ними столь же ревностно следили младшие. Привыкнув в течение нескольких месяцев к полной свободе, молодые собаки страшно мучились, когда на них впервые надевали ошейник и им приходилось приучаться к неволе. Еще меньше им нравилось, когда их учили тащить сани. Помнится, в первый день они просто улеглись впереди саней и не двигались с места. Тогда применили другой способ: привязали Эмброза вместе с его братом к саням сзади, так что им волей-неволей пришлось тащиться вслед. Некоторое время тренировка происходила в Зеленом парке, но потом мы стали выбирать более далекие расстояния. Излюбленный маршрут был до мыса Барни и обратно. Мыс находился примерно в двух с четвертью милях к юго-востоку от места зимовки. При легкой нагрузке собаки пробегали это расстояние за час в оба конца.

Опыт, накопленный во время экспедиции «Дискавери», и особенно во время продолжительного южного путешествия, вызвал у меня большое предубеждение против собак как средства передвижения. Тогда у нас была масса неприятностей и затруднений с нашей многочисленной и пестрой по составу оравой собак. Поэтому сейчас на всякий случай мы взяли больше собак, чтобы заменить ими лошадей, если те сдадут. Поскольку у нас осталось всего четыре лошади, использование собак стало необходимым и очень важно было обучить их. Пири, рассказывая о своей экспедиции в Арктику, говорит, что собаки могут довольно быстро проходить значительное расстояние. В одном случае, например, они прошли более 90 миль за 23 часа. Очевидно, они бежали по гладкому морскому льду или по гладкой снежной, покрытой настом поверхности суши. На антарктическом барьерном льду, где путь идет либо по плотным застругам, либо по рыхлому снегу, пройти такое расстояние было бы, конечно, совершенно невозможно. Наши собаки неожиданно порадовали нас своими способностями. Надо сказать, что лишь предки их жили в полярных условиях, и то это было в 1899 году, а так ни одна из наших собак сама не была знакома с арктическими холодами, как не была обучена бегать по льду. Скемп, например, был овчаркой, и когда мы выходили с ним на прогулку вместе с другими собаками, было интересно наблюдать, как у него сохранились его прежние привычки. Он постоянно кружил вокруг других собак и облаивал их; мне кажется даже, они предпочитали гулять без Скемпа».

 

Лошади

 «В качестве транспортных средств я решил взять собак и лошадей, но свои главные надежды я все же возлагал на лошадей… В то же время я был уверен, что маленькие, но сильные лошадки, настоящие пони, которыми пользуются в северном Китае и Маньчжурии, окажутся вполне пригодными, если их удастся довезти до антарктического материка. Я видел таких пони в Шанхае и слыхал о том, какую службу они сослужили экспедиции Джексона-Хармсуорта. Они могут тащить тяжелые грузы при очень низких температурах, отличаются выносливостью, тверды на ногах и отважны. Как я заметил, они с успехом применялись для очень тяжелой работы во время русско-японской войны, и мой друг, который бывал в Сибири, сообщил мне дополнительные сведения относительно их способностей. Поэтому я связался с управляющим Лондонским отделением гонконгского и шанхайского банков мистером К.-С. Эддисом, который смог обеспечить мне содействие ведущей ветеринарной фирмы в Шанхае.

Человек, знакомый с этим делом, был специально отправлен по моему поручению в Тяньцзинь и выбрал там примерно из 2000 лошадей, приведенных для продажи из северных районов, пятнадцать наилучших для моей экспедиции. Все выбранные лошади были в возрасте не меньше 12 и не старше 17 лет. Это были дикие лошадки, выращенные в Маньчжурии, ростом приблизительно в метр и разных мастей. Все они отличались прекрасным здоровьем, силой, были своенравны и игривы и готовы к любой самой тяжелой работе на покрытых снегом полях. Купленных лошадей перевезли на пароходе в Австралию, причем они свободно перенесли высокие температуры тропиков; в конце октября 1908 года лошади прибыли в Сидней, где их встретил мистер Рейд, и оттуда сразу же были доставлены на пароход, направлявшийся в Новую Зеландию. Правительство колоний пошло нам навстречу, сняв карантинные ограничения, которые иначе повлекли бы за собой необходимость подвергать лошадей действию летнего зноя в течение нескольких недель. Через 35 дней после того, как они покинули Китай, животные были высажены в порту Литлтон на остров Квэйл, где могли беззаботно носиться или пастись в праздной роскоши».

 «Лошади наслаждались отдыхом на о-ве Квэйл, они откормились и стали гладкими; необходимо было объездить их и приучить возить сани. За эту работу взялся м-р К. Табмен, ему помогал д-р Маккей. При этом на острове произошло немало волнующих эпизодов. Лошади были очень дикими, Маккею и Табмену не раз приходилось спасаться бегством от животных, которых они объезжали. Лошади белой масти, которые впоследствии оказались самыми выносливыми, поддавались воспитанию труднее всего. Одну из них, несмотря на превосходные физические качества, даже пришлось оставить, потому что за короткое время, бывшее в нашем распоряжении, оказалось невозможным приучить ее слушаться. В мои планы входило взять только 10 лошадей из 15, купленных нами с расчетом на возможные потери при переезде в Новую Зеландию, поэтому Табмен и Маккей посвятили все внимание наиболее пригодным животным.

Не знаю откуда, но у всех лошадей были клички. Лошадей, которых мы взяли с собой, уезжая из Новой Зеландии, звали: Соке, Гризи, Чайнамен, Билли, Зулу, Доктор, Квэн, Сенди, Нимрод и Мак.

В Лондоне я закупил 20 тонн маиса и 10 английских центнеров прессованных кормов «Мауджи» в качестве фуража для лошадей в Антарктике. Маис был запакован примерно в 700 окантованных герметических ящиков, а корм в жестяные банки по фунту весом. В состав корма входят сушеная говядина, морковь, молоко, смородина и сахар. Он очень питателен при сравнительно небольшом весе. Фунт корма разводится четырьмя фунтами воды. Лошадям эта пища пришлась очень по вкусу. Кроме того, в Австралии мы запаслись еще 10 тоннами прессованного корма, состоящего из овса, отрубей и мякины. Этот корм помещался в 250 небольших тюках».

«Лошадей пришлось поместить на палубе, и для них были выстроены десять прочных стойл».

«Подветренная сторона дома, в конце концов, была превращена в одну из стен конюшни, так как мы решили держать лошадей зимой под кровлею. Во время метели 18 февраля и в течение следующих трех дней животные, хотя и пострадали, но главным образом из-за тех ран и ушибов, которые они получили на судне по дороге на юг. Мы сочли, что содержание лошадей в помещении, даже без отопления, будет для них полезнее, чем пребывание на открытом воздухе. К 9 марта постройка конюшни закончилась. Одна короткая стена конюшни была образована двумя рядами ящиков с маисом и имела в высоту 5 футов 8 дюймов; другую, более длинную стену, сложили из мешков с лошадиным кормом. На другом конце врыли в землю широкую доску и к ней приспособили ворота. Над всем этим растянули брезент, который прежде служил крышей временной хижины и затем все это закрепили и защитили от ветра досками и планками. Таким образом, конюшня была готова. Внутри нее протянули вдоль стены дома проволочный трос, к которому привязывались недоуздки лошадей. В первую же ночь, когда лошадей поместили в конюшню, они не дали никому из нас ни минуты покоя —некоторые из них оторвались с привязи и убежали в долину, где мы держали их раньше. Как-то позже Гризи, одна из самых бойких лошадей, просунула свою голову прямо к нам в окно, так что нижнюю половину окон пришлось заколотить досками. При первом же сильном ветре крыша конюшни стала так трястись и рваться, что мы с минуты на минуту ожидали, что ее совсем унесет; поэтому после бури на крышу положили все сани, кроме тех, которые были в употреблении и протянули из конца в конец крепкую веревку. Как только пошел снег, он засыпал сани, и крыша получилась превосходная, в дальнейшем никакой ветер на нее не действовал».

«Сведения о поверхности барьерного льда, приобретенные в этой экспедиции, навели меня на мысль о возможности использования там лошадей. Мне приходилось слышать, что в Сибири, и в особенности в северной Маньчжурии, имеются небольшие лошадки, настоящие пони, отличающиеся крепостью и выносливостью, способные передвигаться с санями и с грузом по снежным и ледяным пространствам при очень низких температурах и в самую суровую погоду.

Принято считать, что такие маньчжурские пони могут тащить сани по очень изрезанной местности со скоростью 20-30 миль в день при нагрузке не менее 1200 фунтов. Некоторые специалисты даже определяют возможную нагрузку в 1800 фунтов, но, по-моему это слишком много. Разумеется, было рискованным предприятием везти лошадей с дальнего севера через тропики, затем тащить их 2000 миль по бурному морю на маленьком тесном судне, но я чувствовал, что если это удастся, все хлопоты будут оправданы. Лошади по сравнению с собаками приносят гораздо больше пользы в экспедиции. Одна лошадь выполняет по крайней мере столько же работы, сколько 10 собак; потребляя примерно столько же пищи, она проходит за день гораздо большее расстояние.

Когда мы обосновались на зимовку, у нас было восемь лошадей, но, к несчастью, четырех из них мы потеряли в первый же месяц. Три лошади погибли из-за того, что, когда мы только высадили их и привязали на песчаном берегу, никто не заметил, как они стали есть песок. Я упустил из виду, что лошадям нужно давать соль. Лошади же, почувствовав соленый вкус находившегося у них под ногами вулканического песка, просоленного брызгами морской воды во время бурь, принялись есть этот песок. По-видимому, это делали все лошади, но некоторые особенно пристрастились к песку и съели больше других. Несколько животных заболело, и мы совершенно не понимали причины болезни, пока не пал Сенди. Вскрытие обнаружило, что в его желудке содержится несколько фунтов песку. Тогда-то и стала ясна причина болезни других лошадей. Мы тотчас же перевели их на другое место, где они не могли достать песку, и стали лечить всеми средствами, какие были в нашем распоряжении. Но, несмотря на все усилия, вскоре пали еще две лошади. Гибель четвертой лошади была вызвана отравлением. Маньчжурские лошади вообще склонны есть все, что попало и что им удастся сжевать, а эта лошадь, по-видимому, проглотила некоторое количество стружек, в которых были запакованы химикалии. Вскрытие ее показало явные признаки отравления.

Падеж лошадей имел для нас чрезвычайно важное значение. У нас остались всего четыре лошади: Квэн, Соке, Гризи и Чайнамен. Весьма любопытно, что в живых остались лошади белой или светлых мастей, тогда как все темные погибли.

Оставшимися четырьмя лошадьми мы чрезвычайно дорожили, следили за ними, не спуская глаз, и охраняли их самым тщательным образом.

Сначала мы устраивали лошадям ежедневную проминку на холмах, но позже, когда из-за наступившей темноты передвижение по неровной почве сделалось опасным, мы стали водить их взад и вперед по находившемуся вблизи от дома, покрытому снегом озеру, которое мы называли Зеленым парком. Пока еще сохранялся дневной свет, обычный маршрут утренней прогулки проходил по берегу моря через холмы до Песчаного берега, где лошади каждый раз катались по мягкому вулканическому песку. Затем мы возвращались кружным путем, по дальнему берегу Голубого озера и по берегу Задней бухты. Иногда для разнообразия мы отправлялись к снежным склонам у подножья вулкана Эребус и, выбирая более ровные участки, объезжали там лошадей. Но когда свет стал убывать и появилась опасность оступиться, это пришлось прекратить.

Во время зимних месяцев те из нас, кто обычно водил лошадей на прогулку, хорошо изучили характер и повадки каждого животного. Все лошади были хитрее и смышленее, чем обычные европейские лошади, и эта хитрость, направленная к тому, чтобы добиться каких-то своих целей, была источником нашего постоянного беспокойства. Главным разбойником был Квэн, который при первом удобном случае перекусывал недоуздок и набрасывался на лежащие позади тюки с кормом. Пришлось заменить веревку цепью, но и тут он не угомонился. Он, как нарочно, стучал этой цепью о стенку дома, обитую листами оцинкованного железа, и не давал нам спать. Вскоре после того как лошадей поместили в конюшню и обнаружилось, что они перегрызают веревки, мы протянули во всю длину конюшни спереди и сзади две проволоки, чтобы привязывать к ним лошадей. Квэн имел обыкновение, ухватив эту проволоку зубами, оттягивать ее назад, сколько хватало силы, а потом отпускать со страшным звоном. Мы пробовали оставлять у него на морде торбу, но не проходило и двух часов, как он ухитрялся проделать в ней дыру и снова принимался за проволоку. Если же кто-нибудь из нас отправлялся в конюшню, чтобы прекратить безобразие, все раздражение вмиг улетучивалось при виде того, с каким осмысленным выражением преступник косил глазом, как будто говоря: «Ага, опять я вас провел». В конце концов, пришлось привязать старину Квэна за задние и передние ноги, а сверху проволоку убрать. После этого в конюшне воцарился мир и покой. Сначала Квэн тоже пострадал, наевшись песку. С тех пор мы особенно следили за ним, чтобы это не повторилось, так как он продолжал питать склонность к песку. Как только представлялась малейшая возможность, он опускал голову и тотчас же начинал громко хрустеть, пережевывая рыхлую вулканическую  землю.

Гризи был самым красивым из всех лошадей, с хорошей осанкой, серой в яблоках масти, но она так злобно вела себя по отношению к другим лошадям, что пришлось устроить ей отдельное стойло в дальнем углу. К тому же по малейшему поводу она начинала лягаться. Во время полярной ночи Гризи сделалась особенно нервной и раздражительной, несмотря на то что мы постоянно держали в конюшне зажженную лампу. Соке — красивая маленькая лошадка (клайдедэйл в миниатюре – шотландская порода ломовых лошадей) — был очень трудолюбив и отличался горячим и живым нравом. Это особенно чувствовалось, когда после него выводили на прогулку старину Квэна—большого, сухопарого и добродушного. Квэн, хотя и не отличался красотой, был всеобщим любимцем.

Наконец, последней из оставшихся у нас лошадей был Чайнамен — сильная лошадь немного унылого вида, но на деле едва ли не лучшая из всех. Чайнамен тоже был склонен грызть недоуздок, но мы пресекли это при помощи цепочки.

В первое время после высадки мы думали, что сможем обойтись без конюшни, так как по сведениям, полученным от сибиряков, эти лошади легко переносят холод, но после первой же метели стало очевидно, чтобы поддержать животных в приличном состоянии, необходимо поместить их в конюшню. Уже приближался август, когда нам пришлось разобрать часть стенок конюшни, сложенных из мешков с кормом, так как до них дошла очередь. Окна дома, обращенные к конюшне, мы забили досками в последнюю очередь; с наветренной стороны это было сделано гораздо раньше. Нижнюю часть окон с подветренной стороны загородили после того, как однажды Гризи просунул туда голову, верхняя же половина оставалась незабитой. В обязанности ночного дежурного входила проверка конюшни через каждые два часа. Если же в промежутках оттуда доносился какой-нибудь подозрительный шум, дежурный обязан был выйти и выяснить причину. Через пару месяцев эти предосторожности отпали».

В путешествие к Южному полюсу «мы брали с собой четверо одиннадцатифутовых саней по числу лошадей. Каждые сани были снабжены пятью постромками для крепления груза. Одним концом постромки прикреплялись вдоль корпуса саней на равном расстоянии друг от друга. К обоим концам саней были пристроены ящики, в которых поместились инструменты, керосин, примуса, медикаменты и другие предметы. К крышке одного из этих ящиков мы привязали кухню. Упряжь для людской тяги прикреплялась к дуге саней.

Упряжь лошадей состояла из широкого кожаного ремня, опоясывавшего грудь, от которого к саням шли постромки из альпийской веревки. Для поддержки этого ремня имелся еще ремень вокруг шеи и другой - через спину с подпругой. Постромки пристегивались к стержню, привязанному в центре дуги саней. Мы очень боялись, как бы сбруя не натирала лошадям кожу, когда от замерзающей на морозе испарины образуются ледяные корки. Как выяснилось впоследствии, опасения оказались напрасными. Чтобы металл не прикасался к лошадям, все металлические части сбруи были покрыты кожей. Мы также заботились о том, чтобы сбруя очищалась от льда и грязи.

Корм для лошадей состоял из маиса и особой кормовой смеси «моджи», а также небольшого количества австралийского прессованного корма. На каждую лошадь приходилось 10 фунтов в день, и в общей сложности всех кормов мы взяли 900 фунтов. Как маис, так и «моджи» были упакованы в холщовые мешки весом по 8 фунтов каждый».

На пути к полюсу «6 ноября. Весь день лежим в спальных мешках. Вылезаем только, чтобы покормить лошадей, все время продолжается сильнейшая пурга. Ветер юго-западный. Очень досадно, что задерживаемся, ведь каждый день стоит нам 40 фунтов лошадиного корма.

Что касается лошадей, то Квэн и Чайнамен ели хорошо, а Соке и Гризи что-то не в аппетите. Все они очень любят «моджи» и съедают его до маиса. Лошади вели себя спокойно, стояли повернувшись хвостом к ветру».

 

Жилища

«…надо было позаботиться о подходящем доме, в котором можно было бы провести полярную ночь до наступления времени, удобного для санных экспедиций. Такой дом должен был служить нам защитой от антарктических снежных бурь и жестоких зимних холодов.

Вначале предполагалось, что дом будет рассчитан на 12 человек, однако позже, когда количество людей увеличилось до пятнадцати, я решил, что внешние размеры дома должны быть 33 фута (9,9 м) в длину, 19 футов (5,8 м) в ширину и 8 футов (2,4 м) в высоту до карниза. Это не очень много, особенно если учесть, что нам требовалось разместить там большое количество предметов снаряжения и часть продовольствия. Но малое помещение означает экономию топлива.

Дом был специально построен по моему заказу фирмой Хамфри в Найтсбридже. После окончания и осмотра его разобрали на части и погрузили на «Нимрод». Остов был сооружен из толстых еловых бревен высшего качества. Крыша, пол и все отдельные части сделаны на шипах и на болтах, чтобы облегчить установку их в Антарктике. Стены усилили железными креплениями, так же как и стропила, поддерживающие крышу. Стены и крыша были покрыты снаружи сперва толстым кровельным войлоком, затем на дюйм врезанными одна в другую досками, а внутри выложены еще слоем войлока с тонкой обшивкой из досок. В дополнение к этому ввиду крайних холодов пространство, примерно в четыре дюйма, между внутренней обшивкой и войлоком было заполнено пробковыми опилками, хорошо изолировавшими от холода. Дом этот устанавливался на деревянных столбах, которые предполагалось врыть в землю или в лед. На гребне крыши укрепили кольца, сквозь которые можно было продеть канаты для дополнительного укрепления против действия сильных ветров. В доме имелись две двери и между ними небольшие сени, так, чтобы открывание наружной двери не вызывало притока холодного воздуха; для сохранения тепла оконные рамы были также двойными, в потолке находились вентиляторы, выведенные на крышу, открывавшиеся и закрывавшиеся изнутри. Никакой внутренней отделки не было. Мебели взяли очень мало, только несколько стульев, так как я собирался изготовить скамьи, койки и прочие необходимые принадлежности обихода из ящиков».

«Палатки — я взял их шесть штук— были сделаны из легкого уиллесденского, не боящегося сырости тика, с входом в виде хоботка из непромокаемого габардина. Они были зеленого цвета, так как этот цвет среди белых снежных равнин успокаивающе действует на глаза. Вес каждой из них— 30 фунтов вместе с пятью шестами и брезентом для пола».

«Уже через 10 дней, проведенных на берегу, дом был в основном готов, хотя, надо сказать, что прошло больше месяца, прежде чем он превратился из пустой оболочки в окончательно оборудованное и обставленное жилье, когда каждый из нас устроился и разместил свои вещи. Жилище оказалось не слишком просторным для 15 человек, но зато в нашей тесной квартире было теплее, чем могло бы быть в большом доме. Самой холодной частью дома, когда мы в нем поселились, был пол, сделанный из однодюймовых фальцованных досок, настланных в один слой.

Под северо-западным углом дома имелось пустое пространство, примерно в четыре фута, на другом конце пол находился вровень с землей. Стало очевидно, что пока существует под полом свободное пространство, мы будем страдать от холода, поэтому решили преградить туда доступ холодному воздуху. Для этого было задумано поставить с юго-восточной и южной наветренной сторон стену из ящиков с провизией. Чтобы совершенно исключить проникновение воздуха с этих сторон, мы сначала поставили на небольшом расстоянии от стен дома два или три ряда ящиков. Пространство между ними засыпали вулканической землей вровень с ящиками так, чтобы не оставалось никаких щелей, а затем сверху нагромоздили остальные ящики на высоту в шесть-семь футов. Этого хватило лишь на две смежные стороны дома».

«По обеим сторонам крыльца постепенно были возведены еще две пристройки. Одну из них выстроили из сухарных ящиков, покрыв крышу войлоком и брезентом, — это была кладовая Уайлда, который заведовал выдачей провизии. Пристройка по другую сторону крыльца имела более высокое назначение — она должна была служить Моусону в качестве физической и химической лаборатории. К сожалению, в конце концов, ее также пришлось превратить в кладовую, так как температура в ней была не выше наружной, а из-за влажного и теплого воздуха, проникавшего туда из дома, все, что помещалось внутри нее, немедленно покрывалось самыми фантастическими узорами из крупных ледяных кристаллов».

 «С юго-восточной стороны дома была пристроена из ящиков еще одна кладовая с крышей, сшитой из парусиновых коек. Здесь мы хранили свой плотничий инструмент, сапожные принадлежности, которые требовались нам постоянно, и разные другие необходимые вещи. Впрочем, первая сильная буря порядочно потрепала эту постройку—крышу сорвало и унесло, стены разрушились, так что когда погода исправилась, нам пришлось посылать целый отряд на поиски повсюду разнесенного имущества — шарфов, вязаных шлемов и т. п. Некоторые вещи были унесены более чем на милю. Я нашел один русский валенок весом в пять фунтов в трех четвертях мили от плетеной корзины, в которой он до этого помещался. Видимо, все это расстояние он пролетел прямо по воздуху, так как на кожаной подшивке не было ни единой царапины; если б он катился по земле, ударяясь по дороге о скалы, кожу, конечно, поцарапало бы.


План дома на зимовке

Труба на доме была железной, она выступала над крышей на два-три фута, помещалась в ее юго-восточном углу, и была укреплена со всех сторон большим числом стальных канатов для защиты от ветра; сверху к ней был пристроен колпак. Благодаря этому мы избавились от тех неприятностей, какие не раз случались в большом доме, выстроенном экспедицией «Дискавери». Нашу трубу ни разу не снесло ветром и не засыпало снегом. Правда, вращающийся колпак был унесен при первой же сильной метели. То же самое случилось и при второй. Тогда мы просто-напросто сняли его, причем это нисколько не повлияло на исправную работу печи».

 «Внутреннее устройство дома только что было закончено, и теперь он приобрел совершенно иной вид, нежели в первые дни. Мы начали с того, что отвели место каждому из обитателей. При этом сочли наиболее удобным разделить дом на отделения, в каждом из которых поместились два человека. Размер этих кабинок был 6 футов 6 дюймов в длину и 7 футов в ширину от стены дома до его центра. Получилось семь таких кабинок и еще помещение для начальника экспедиции. Таким образом, удалось устроить всех  15 человек, составлявших береговой отряд».

По другую сторону входа, прямо против фотографической комнаты находилась моя комнатка, имевшая в длину шесть и в ширину семь футов. Она была отгорожена досками и имела потолок на высоте семи футов от полу. Стены внутри я обил брезентом. Койка была сооружена из ящиков с фруктовыми консервами, которые после освобождения их от банок тоже служили мне вместо шкафа. Оставалось еще достаточно места для стола. Все вместе взятое выглядело чрезвычайно уютно. 

С каждой стороны от одного до другого конца дома был протянут стальной трос на расстоянии семи футов от стены. Поперек от стены к стене также натянули тросы на расстоянии шести футов друг от друга. В местах их пересечения с продольными тросы были связаны. Таким образом, получились границы для отдельных кабинок, а повешенные куски сшитой парусины образовали стены; вход в кабину закрывался одеялом.

Надо сказать, что каждое из этих обиталищ представляло некоторые отличительные особенности меблировки, общего расположения и устройства коек, вот почему о них стоит сказать подробнее. Вопрос этот отнюдь не пустой, как может показаться читателям, ведь в течение долгих зимних месяцев внутренность дома составляла для нас весь обитаемый мир!

Стены расположенной рядом с моей кабинки Адамса и Маршалла были снабжены шкафчиками из фанерных ящиков, в ней царили такая чистота и порядок, что мы именовали ее не иначе как «Парк Лэйн № 1». На ящиках висели марлевые занавески, подвязанные голубыми лентами. Первый же взгляд на книжные полки обнаруживал литературные вкусы хозяев комнатки. В библиотеке Адамса были главным образом книги, касающиеся периода французской революции и времен Наполеона, кроме того, имелось полное собрание сочинений Диккенса. В шкафчиках Маршалла хранились склянки с лекарствами, различные медицинские книги и кое-что из беллетристики. Парусиновая занавеска, отделявшая каморку от следующей, была украшена художественными произведениями Марстона, изобразившего красками портреты Наполеона и Жанны д'Арк в натуральную величину. Койки в этой единственной в своем роде кабинке были самые удобные в доме, но для того чтобы приспособить их вечером для спанья, требовалось больше времени. Неудобство это компенсировалось тем, что в течение дня здесь имелось свободное пространство. С разрешения владельцев их комната использовалась как врачебный кабинет, аптека и операционная. Койки состояли из двух бамбуков, между которыми была растянута и прикреплена парусина, так что они напоминали собой носилки. Концы, упиравшиеся в стену, покоились на плотно приделанных планках с вырезами; противоположные концы бамбуков помещались на скамейке. На этих койках обитатели кабинки могли спать сладким сном.

Следующее отделение по той же стороне занимали Марстон и Дэй. Так как первый был художником, а второй вообще мастером на все руки, то, понятно, они особенно постарались украсить свою каморку. Полочки были обиты бахромой, а фанерные ящики выкрашены коричневой краской. Эта идея была заимствована у владельцев «Парк Лэйн № 1», которые покрасили стены своей кабинки жидкостью Конди. Кабинка Марстона и Дэя именовалась «коньком», вероятно, потому, что их полки напоминали своим видом двускатную крышу. Прочные койки, сделанные из старых ящиков, с матрацем, набитым древесными стружками, покрытые одеялами, представляли собой комфортабельное ложе. Одну из коек можно было во время обеда выдвигать и пользоваться ею вместо стульев. Занавеска, расписанная художником, изображала пылающий камин как воспоминание об утраченной цивилизованной жизни, на верхушке камина красовался букет цветов в вазе. Занавеска, отделявшая эту кабинку от «Парк Лэйн № 1», не нуждалась в особом украшении, так как краски на портрете Жанны д'Арк, а частично на портрете Наполеона проступили сквозь парусину. В этом же отделении помещался литографский станок, на котором печатались иллюстрации к изданной нами на зимовке книге.

Следующую кабинку, по ту же сторону дома занимали Армитедж и Брокльхерст. Здесь вся меблировка, шкафчики и полочки были весьма примитивны. Мне пришлось прожить в этом помещении два месяца на месте Брокльхерста, в то время как его после операции уложили в моей комнате. Я соорудил там тогда постель на ящиках из-под керосина, и первое время их запах был не очень приятен, но мало-помалу он выдохся. Дальше за кабинкой Армитеджа и Брокльхерста находилась буфетная, отгороженная рядом ящиков, образовавших настоящую стену между головами спящих и продовольствием.

Буфетная, служившая также пекарней и кладовой, была не слишком обширна — всего шесть футов в длину и три в ширину, но нас она вполне удовлетворяла. Второй стеной буфетной служила стена дома, сплошь до начала ската крыши заполненная полками, продолжавшимися и в средней части помещения за печью. Печь помещалась отступя от стены фута на четыре. В этом пространстве была отгорожена досками, обитыми парусиной, наша биологическая лаборатория, занимавшая 4x4 фута. Недостаток места восполнялся множеством полок по ее стенам, содержавших бесчисленное количество баночек, вскоре наполнившихся биологическими трофеями Меррея.

Позади плиты, против буфетной, находилась кабинка Маккея и Робертса. Ее главной особенностью был тяжеловесный шкаф, в котором покоились большею частью носки и тому подобные легкие вещи, а единственным тяжелым предметом был граммофон с пластинками. Койки хозяев представляли собою неудачное подражание мебели на «Парк Лэйн № 1», и затруднения, которые пришлось испытать Маккею и Робертсу, прежде чем койками стало можно пользоваться, доставили немало развлечения присутствующим. Я как сейчас вижу перед собой победоносное лицо Маккея, когда он созвал всех полюбоваться своей конструкцией кровати. Обитатели «Парк Лэйн № 1» указывали Маккею, что бамбуки прогнутся под его тяжестью, и концы палок соскочат с подпорок. Не обращая внимания на критически настроенных зрителей, Маккей разделся, залез в спальный мешок и стал распространяться о том, какое это удобное и приятное ложе по сравнению с жесткими досками, на которых он вынужден был спать до сих пор. Робертс тоже жаждал испытать свое ложе, сконструированное потому же принципу. Ожидания товарищей насладиться зрелищем катастрофы как будто не оправдывались. Все уже разочарованно расходились, как вдруг раздался треск и грохот, сопровождавшийся энергичными словоизвержениями. Ложе Маккея оказалось наполовину на полу, согнутое под самым неудобным углом. Смех и иронические замечания по поводу его уменья мастерить кровати были ему нипочем; три раза в эту ночь пытался он закрепить свою кровать, но, в конце концов, махнул рукой на это. Позднее, впрочем, ему все-таки удалось устроить прочные крепления, и с тех пор он спал с комфортом.

Между этой и следующей кабинкой не было никакой разделяющей перегородки, что, на первый взгляд, как будто мало беспокоило обитателей. Однако в результате между четырьмя квартирантами шла постоянная война из-за поползновений на чужую площадь. Так, отличавшийся долготерпением Пристли, живший с Мерреем, однажды решительно заявил, что он, конечно, не возражает, если на него во время сна кладут том Британской энциклопедии или ставят стул, но полагает все-таки лишним, что на его вещи бросают мокрые сапоги, только что побывавшие в конюшне. В кабинке Пристли и Меррея, собственно говоря, не было ни одного свободного участка пола, так как койки их были построены из пустых ящиков от собачьих галет, и оба ложа разделялись также ящиками. Всю же остальную часть площади со стороны Пристли заполняли обломки каменных пород, топоры, молотки и другое геологическое снаряжение, а со стороны Меррея —принадлежности биолога.

В следующей кабинке, которая была оборудована одной из первых, жили Джойс и Уайлд; она у нас была известна под названием «Приют бродяг». Вход в нее украшался этой надписью с изображением над нею двух весьма сомнительных типов, пьющих пиво из огромных кружек. Койки в ней были построены раньше всех других. Марстон и Дэй воспроизвели у себя в «коньке» эту же конструкцию. Первую койку Уайлд строил втайне от всех у себя в кладовой. Он хотел поразить товарищей и вызвать в них чувство изумления и зависти при виде столь замечательного произведения столярного искусства. Однако, сооружая ее, он не принял во внимание размеров двери, через которую койку придется протаскивать, и чтобы перенести это великолепное произведение из кладовой в дом, пришлось самым варварским образом распилить койку пополам! Один из углов кабинки был занят типографским станком и кассой со шрифтом для печатания нашей полярной газеты.

Следующее и последнее отделение было занято профессором Дэвидом и Моусоном. Трудно описать тот художественный беспорядок, какой царил в их обители. Впрочем, едва ли можно было обвинить их в неряшливости, так как и на самом деле вещи, валявшиеся днем у них на постелях, больше негде было разместить с достаточным удобством. Поверх одеял располагалась пестрая смесь фотографических камер, спектроскопов, термометров, микроскопов и тому подобных принадлежностей. Койка Моусона была сделана из двух ящиков, в которых прежде находилась его научная аппаратура. Ложе профессора состояло из двух керосиновых ящиков. Эти ученые мужи собирали все пустые жестянки от консервов, все коробочки, соломенные колпаки от бутылок и прочие вместилища. Моусон обычно помещал это имущество в кладовой, которая находилась в его распоряжении, а профессор Дэвид, не располагая другим помещением, нагромождал блестящие консервные банки и разноцветные соломенные обертки в углу своей койки, что придавало ей некоторое сходство с гнездом австралийского ткача. Правда, на некоторое время, когда профессор вместе с Пристли занимались упаковкой своих геологических образцов, эти соломенные колпаки и жестянки исчезали, но вскоре они появлялись вновь. Соломенные обертки использовались для заворачивания образцов горных пород; в банках же помещали более хрупкие геологические образцы, завернутые в бумагу. Помещение это у нас было известно под названием «ломбарда», потому что в нем не только постели были заняты коллекцией разнообразнейших предметов, но и по стенам громоздились ящики в виде шкафов, сплошь набитых самыми разнородными принадлежностями, записными книжками и инструментами.

Для того чтобы оставить как можно больше свободного пространства посередине дома, наш большой обеденный стол мы сделали поднимающимся к потолку и, как только кончалась еда, убирали его. Таким способом у нас освобождалось место для разных столярных, слесарных и иных работ, которыми постоянно приходилось заниматься. Стол этот Меррей сколотил из крышек ящиков, и, хотя его часто скребли, клейма их так и не исчезли. Скатерти у нас отсутствовали, но это, в сущности, было большим преимуществом: хорошо выскобленный стол выглядел гораздо чище, чем если б он был покрыт скатертью, выстиранной в нашей антарктической прачечной.

Ножки стола были вроде отъемных козел, которые, как только заканчивалась еда, при помощи веревки, прикрепленной к каждому концу, поднимались вместе со столом на высоту восьми футов. Ящики с ножами, вилками, тарелками и чашками мы сперва попробовали ставить на стол и поднимать вместе с ним к потолку, но после того, как они однажды свалились на голову несчастного, пытавшегося снять их оттуда, решили оставлять их на полу.

Когда настала зима и снаружи стало совершенно темно, наш дом начал все более и более превращаться в мастерскую. Оглядываясь теперь назад на эти давно прошедшие дни, я просто удивляюсь, как много затрачивалось нами труда и стараний, чтобы устроить и украсить свое временное жилище. Один из наших многочисленных друзей перед отъездом подарил нам большое число картин, их распределили по кабинкам, и они чрезвычайно украсили нашу обитель.

Во время первой сильной метели дом трясся и дрожал так, что каждую минуту мы ожидали, что ветер унесет все сооружение. Нет и тени сомнения в том, что, если б мы находились в более открытом месте, наш дом и все его содержимое действительно было бы разрушено и сметено. Даже при нашем сравнительно защищенном положении я вынужден был привязать хронометры в своей комнате к полке, так как они могли свалиться, когда сильные порывы ветра сотрясали стены. Как только буря окончилась, мы протянули через крышу крепкий стальной трос, закопав его концы в землю, чтобы они там примерзли и дали добавочную гарантию безопасности, на случай, если бы у природы оказалась для нас в запасе новая буря посильнее».

«Следующая важная принадлежность снаряжения — палатка. Обычно санная партия состоит из трех человек, и наши палатки были рассчитаны на это количество обитателей. Палатки были сшиты из тонкой парусины и имели по нижнему краю широкий, так называемый «подснежный» борт из более толстой материи. Этот борт расстилался на земле и на него накладывали снег или лед, так что по форме палатка напоминала перевернутый граммофончик вьюнка. Вместо одного поддерживающего столба мы употребляли обыкновенно пять бамбуковых жердей длиной по 8,5 фута. Они связывались на одном конце, который приходился как раз к вершине палатки. Затем бамбуковые жерди расставлялись и палатка растягивалась на них. С подветренной стороны у нее был вход из непромокаемого берберийского габардина в форме рукава. Этот свободный рукав можно втянуть в палатку и завязать, когда обитатели внутри, а при желании его оставляют открытым. Внутри палатки на снегу расстилался круг из толстого непромокаемого брезента, чтобы защитить спальные мешки от непосредственного соприкосновения с почвой. На первый взгляд материя, из которой были сшиты палатки, могла показаться недостаточно прочной, а бамбуки очень легкими, но и на материю и на них вполне можно было положиться—они на деле блестяще выдержали сильнейшие бури этой части света, исключительно подверженной ветрам. За всю экспедицию не было случая, чтобы палатку сильно повредило ветром».

Вовремя подъема на гору использовались палатки. «Шестов у палаток не было, и палатки растянули просто над верхними концами спальных мешков, чтобы защитить их отверстия от снега».

Для санного путешествия «мы взяли две палатки, на трех человек каждую, и два трехспальных мешка, так как ожидали, что придется иметь дело с очень низкими температурами».

«Солнце грело очень сильно. В этот день у нас впервые возникли неприятности, вызванные солнечным теплом. Пургой, конечно, нанесло на палатку снегу; со стороны, обращенной к солнцу, началось сильнее таяние. Ветер трепал полотнища палатки и бил их о шесты. Талая вода проникала по шестам внутрь, но так как внутри палатки температура была ниже точки замерзания, то вода тут же замерзала. От того что полотнище, полоскаясь взад-вперед, билось о шесты, маленькое ледяное ребро на поверхности каждого шеста стало вытягиваться, образуя острые зубья, как у пилы, которые прорезали брезент. Поэтому мы должны были все время вылезать из спального мешка и проводить руками по шестам палатки, чтобы стереть с них ледяные зубцы».

 

Фотографическая комната

«Очень важной частью дома являлась темная фотографическая комната. Досок у нас было мало, поэтому для постройки внутренних перегородок мы использовали ящики с консервированными фруктами, которые все равно следовало держать внутри дома, чтобы уберечь их от мороза. Фотографическую комнату устроили в левом углу, сейчас же у входа. Ящики с фруктовыми консервами своими крышками были обращены наружу, так что можно было доставать их содержимое, не разрушая стен сооружения. Когда ящики эти пустели, мы превращали их в шкафы и составляли туда всякое запасное снаряжение, чтобы оно не мешало в наших маленьких кабинках. Все устройство фотографической комнаты взяли на себя Моусон и профессор Дэвид. Стены и потолок ее обили войлоком, оставшимся от устройства дома. Моусон соорудил все необходимые полочки, баки для промывки пленок и т. п. В общем фотографическая комната вышла на славу— лучше при данных условиях нельзя было и желать».

 

Отепление и освещение жилищ

«Освещение предполагалось ацетиленовое, и с этой целью были взяты газогенератор, необходимый трубопровод и запас карбида. Печь специально для нас построили «Смит и Уэлстид» в Лондоне — в четыре фута длиной и в два фута четыре дюйма шириной, на ножках, с топкой для каменного угля. Она должна была топиться непрерывно день и ночь и своей большой наружной поверхностью обогревать весь дом. Печь эта служила и плитой; сверху на трубе из оцинкованной стали имелся вращающийся колпак. Кроме того, мы взяли с собой переносную печку на ножках с котлом для горячей воды в задней части очага, соединенным с колонкой на 15 галлонов. Но так как в ней не было нужды, то мы ее и не устанавливали».

«Установка для ацетиленового газового освещения помещалась на площадке между моей и темной комнатой. Мы пытались провести газ от крыльца, но там была такая низкая температура, что вода замерзала и газ не шел. Переместив установку внутрь дома, мы не имели больше никаких хлопот с газом.

Четыре газовые горелки, в том числе переносная лампа, находившаяся в моем помещении, давали достаточно света. Простота и портативность установки и яркий свет, который она давала, являлись большою роскошью в подобных условиях. Немудрено, что полярную ночь мы перенесли легче, чем это было в прежних экспедициях.

Тип установки для газового освещения, которым мы пользовались, был выработан м-ром Моррисоном, старшим судовым механиком на «Морнинг» во время экспедиции, отправленной на помощь «Дискавери». Единственный недостаток этого способа освещения заключался в том, что аппарат, дававший газ, пришлось устроить в жилом помещении. При ежедневном перезаряжении его карбидом, он награждал нас весьма неприятным запахом. Впрочем, мы скоро к этому привыкли, хотя все-таки ежедневно на голову бедного Дэя, который заведовал освещением, сыпались различные нелестные эпитеты. Установка работала все время безотказно. Газ распределялся из резервуара при помощи гибких стальных трубок, которые обвивались вокруг балок крыши и к которым где нужно подвешивались горелки».

«Меня очень беспокоил вопрос о печке — этой важнейшей части оборудования дома. Особенно я встревожился, когда узнал, что во время бури, задержавшей меня на «Нимроде», температура в доме была ниже нуля, а носки, положенные для просушки в духовку, на следующее утро оказались такими же сырыми. Однако мое беспокойство рассеялось после того, как печь разобрали и обнаружилось, что при устройстве ее забыли приспособить там восемь необходимейших частей. Как только эта ошибка была исправлена, печь стала действовать великолепно. Хвала ее создателям, выбравшим такую подходящую для нас конструкцию! Печь подверглась весьма серьезному испытанию — ее топили непрерывно день и ночь в течение 9 месяцев, если не считать перерывов минут на десять, когда необходимо было почистить топку. Печь давала достаточно тепла, чтобы поддерживать температуру в доме на 60—70° [Ф] выше наружной. В ней можно было напечь достаточно хлеба для удовлетворения голода 15 человек, три раза в день готовилась горячая еда и растоплялось из льда, имевшего температуру градусов на 20 ниже нуля, необходимое количество воды для нас самих и для лошадей, которых поили два раза в день. При всем этом печь потребляла не более пяти центнеров угля в неделю. Определив с точностью расход угля за месяц, мы уверились в том, что наших угольных запасов хватит на всю зиму».

«Метеорологические наблюдения через каждые два часа, забота об огне и об ацетилене требовали постоянного внимания. Счастливым почитал себя тот, кому во время ночного дежурства доставался мешок хорошего крупного угля, так как в этом случае нетрудно было поддерживать в доме температуру до 40°Ф [+4,4° Ц], но, надо сказать, что уголь у нас был большей частью мелкий и ночью при топке это доставляло много хлопот. Чтобы помочь этому делу, мы прибегали к тюленьему жиру. Перед тем как приступить к исполнению своих обязанностей, ночной дежурный обыкновенно сам запасался этим жиром. Куски жира, положенные на горячий уголь, превосходно разгорались в печи. Приятно было думать, что при легкости, с какой в этих широтах можно добывать тюлений жир, никакая экспедиция не должна страшиться нехватки топлива, так как на крайний случай всегда существует этот заменитель. Заметного запаха жир не давал, хотя над ним обычно подымался дымок из-за оставшихся на нем кусочков шкуры. Толщина слоя тюленьего жира колеблется от двух до четырех дюймов».

«Еще на зимовке Маккей произвел несколько опытов применения тюленьего жира в качестве топлива. Он устроил особую жировую горелку, фитиль которой горел несколько часов подряд, питаясь тюленьим жиром. Как раз перед отправлением в экспедицию Маккей пробовал применять эту горелку для нагревания воды и получил довольно удовлетворительные результаты. Но тогда как-то не обратили серьезного внимания на эти опыты, и горелка осталась на зимовке. Сейчас мы очень об этом жалели.

Теперь, в результате нескольких опытов, была изготовлена из большой пустой жестяной банки для сухарей новая, весьма неплохо действующая печка. В крышке банки пробили несколько круглых отверстий для пропускания фитилей. Края крышки загнули вниз, чтобы образовать подпорки, благодаря которым она с фитилями находилась примерно на полдюйма выше дна банки, а затем опустили ее на место. Фитили изготовили из кусков старых коленкоровых мешков, завернутых в тюлений жир, или, наоборот, тонкие пластинки жира завертывались в них. При изготовлении фитилей коленкор сворачивали в маленькие цилиндрики наподобие того, как свертывают папиросу: при этом роль табака играл тюлений жир. Куски жира были положены также вокруг крышки с фитилями. Затем не без некоторых затруднений фитили зажигались. Сперва они горели довольно слабо, так как в тюленьем жиру содержится порядочное количество воды. Несколько минут фитили трещали и вспыхивали, затем разгорелись. По мере нагревания

нижней части банки, большие куски сала по бокам крышки начали растапливаться, вода в них испарялась, жир подтекал под крышку и пропитывал фитили у самого их основания. Питаемые теплым чистым тюленьим жиром, они начали ярко гореть, причем таким пламенем, что пришлось временами даже несколько уменьшать его, прибавляя кусочки свежего жира. Мы попробовали, и довольно успешно, применить в качестве фитилей куски соли. Для той же цели испробовали куски каната, разрезая отдельные пряди на кусочки дюйма в полтора длиной. Получились превосходные фитили, но мы не могли тратить на них много каната. Были испробованы также ламповые фитили, которые мы взяли с собой для подвязывания финеско, но и в этом случае было абсолютно необходимо соблюдать строгую экономию. В качестве фитилей решили употреблять главным образом пустые мешки от провизии, а если их не хватит, то использовать для этой цели мох, но мешков было достаточно для наших надобностей».

«Интересно было наблюдать перед завтраком напряженное выражение лица дежурного по питанию, сидевшего, уткнув нос, в наружную крышку алюминиевой кухни, чтобы уловить первое мгновение, когда пахнет восхитительным ароматом, возвещающим, что чай во внутреннем котелке начал кипеть. Едва услышав запах чая, дежурный немедленно отвинчивал медный клапан для спуска воздуха и тушил примус, чтобы экономить керосин».

 

Распорядок дня. Обязанности дежурных. Организация жизни.

 «В 7 ч. 30 м. будили Робертса, и на этом почетная деятельность ночного дежурного почти заканчивалась. В это же время полагалось будить Армитеджа или Маккея кормить лошадей. Впрочем, во второй половине зимы Армитедж целиком взял на себя обязанности по наблюдению за лошадьми и конюшней, и с тех пор вставать приходилось только ему. В 8 ч. 30 м. был общий подъем.

Особое внимание обращалось на то, чтобы поднять дневного дежурного. Затем, несколько минут понежившись в постели, начинали вставать и все остальные, не жалея сильных выражений, если температура в доме была ниже нуля, и обзывая Ионой — вестником несчастья — ночного дежурного, если тот объявлял, что утро ветреное. Одеванье для большинства было делом несложным, требовалось лишь сунуть ноги в финеско и немного размяться; тем же, кто спал раздевшись, приходилось снимать пижамы и влезать в ледяное белье. В 8 ч. 45 м. давался сигнал опустить стол, поднятый вечером под потолок. Стараниями дневного дежурного на столе появлялись ложки, ножи, вилки, и ровно в 9 час. все садились завтракать.

В этот момент обязанности ночного дежурного оканчивались, на его место заступал дневной дежурный, обязанности которого были, пожалуй, потяжелее, чем у ночного. Они начинались, как уже указано, подготовкой стола к завтраку — операция, впрочем, довольно простая в тех примитивных условиях, в которых мы жили…

В 9 ч. 35 м. завтрак кончался, и мы могли покурить. Посуду убирали, стол поднимался к потолку. Дежурный принимался за мытье посуды, в чем ему обычно помогал товарищ по кабинке; иногда один-два добровольца вызывались вытирать посуду. Еще кто-нибудь подметал пол. Эта операция производилась трижды в день для поддержания порядка в доме. Покончив с посудой, дежурный должен был наполнить льдом баки для получения воды, выгрести золу, выбросить мусор в мусорный ящик, принести мешок угля. К 10 ч. 30 м. все утренние работы заканчивались, и дежурный был свободен до 12 ч. 40 м., когда наступало время ставить воду для полуденного чая.

В 13 час. подавался чай и нечто вроде второго завтрака. Время этой трапезы не так твердо соблюдалось, потому что научные и другие обязанности заставляли многих членов экспедиции опаздывать. После второго завтрака дежурный должен был только позаботиться о том, чтобы к 16 час. приготовить достаточно воды для чая.

В 18 ч. 15 м. стол снова опускался, и ровно в 18 ч. 30 м. начинался обед — самая продолжительная из всех трапез. Часто можно было слышать, как дежурный озабоченно спрашивал, из каких блюд будет состоять обед. С его точки зрения лучшими кушаньями были те, после которых на тарелках оставалось наименьшее количество жира.

Обед кончался вскоре после 19 час., и подавался чай. За куреньем и беседой мы просиживали у стола до 19 ч. 30 м., после чего опять происходила процедура мытья посуды и подметания пола. В 20 ч. 30 м. обязанности дежурного на этот день оканчивались, следующая его очередь наступала лишь на 13-й день. Состояние погоды делало его обязанности легче или тяжелее, так как в ветреный день выливание воды, выбрасывание золы и добывание льда были занятиями весьма мало приятными. В пургу приходилось надевать верхний непромокаемый костюм для того только, чтобы пройти несколько ярдов по двору за льдом и обратно».

«Теперь мы всецело предоставлены своим собственным силам, и надо сказать, что, с точки зрения удобства, в наших палатках стало много лучше, так как при двух обитателях в каждой теперь много свободного места. Адамс устроился вместе со мной, Маршалл с Уайлдом поместились во второй палатке. Эту неделю за повара у нас Уайлд, поэтому кухня и примус находятся в их палатке, и для еды нам приходится ходить к ним. Следующую неделю поваром — Адамс, и тогда стряпня будет происходить в нашей палатке. Мы будем также меняться, чтобы по очереди иметь соседом по палатке каждого из троих товарищей».

Во время экспедиции к полюсу «в час дня я смотрел на часы и говорил: «Привал!» Сбрасывали с себя лямки, расправляя усталые мышцы, ставили палатку на самом ровном месте, трое забирались в нее в ожидании скудной еды, а четвертый наполнял котелки снегом и кусками мороженого мяса. Час спустя мы снова были в пути и опять думали и говорили о пище. Так продолжалось до вечернего привала. Опять скудный ужин, после которого заползали в спальные мешки и всю ночь видели во сне еду, которую почему-то никак не удавалось  съесть».

 

Организация научных наблюдений во время зимовки

«Метеорологическая станция помещалась с наветренной стороны дома, наверху небольшого хребта, футов на 20 выше дома и в 40 футах над уровнем моря. Туда вела естественная тропинка. Адаме устроил эту станцию и с 22 марта на ней начались регулярные метеорологические наблюдения. Фундаментом для метеорологической будки служил тяжелый деревянный ящик, поставленный на скалы и на три четверти наполненный камнями. Вокруг него навалили обломки кенита, а все промежутки между ними заполнили вулканической землей, которую облили водой. Конструкция получилась прочная, как камень. Внутрь ящика по обеим сторонам поставили и закрепили камнями и болтами два столба, к которым крепко привинтили болтами метеорологическую будку стандартного размера конструкции Стивенсона. Ввиду того что запись показаний инструментов приходилось делать через каждые два часа и днем и ночью, а в плохую погоду наблюдатель мог легко заблудиться и не найти дороги к будке, по пути туда поставили ряд столбов, укрепленных в почве льдом, и между ними протянули веревку, по которой можно было добраться до будки даже во время самой непроглядной метели».

«В моем помещении находились большая часть библиотеки, хронометры, барограф и электрический термометр.

На чердаке над моим помещением хранились научные инструменты, которые не были в постоянном употреблении, например теодолиты, запасные термометры инклинаторы и т. п. Постепенное нагромождение этих вещей привело к тому, что потолок прогнулся и угрожал обрушиться мне на голову, но я на это не обращал внимания, и дело обошлось благополучно».

 

Особенности передвижения по снегу и льду

«Путешествие по снегу и льду при плохом освещении связано с большими трудностями. Во время облачности или тумана свет рассеянный, он не отбрасывает никаких теней на мертвую белую поверхность и она поэтому представляется глазам совершенно ровной. Порой наши сани становились чуть ли не вертикально, наткнувшись на застругу или снежный холмик, и хорошо еще, если мы сами при этом не перекувыркивались. Мелкие ямы и впадины были совершенно неразличимы. Случалось, что смело шагая в полной уверенности, будто бы идешь по ровной поверхности, мы оступались в яму глубиной в 2—3 фута».

«Поверхность Барьера, по-видимому, очень изменчива, и ее состояние нельзя предвидеть сколько-нибудь достоверно. Путешественник должен быть готов к тому, что снеговой покров может оказаться местами твердым, местами очень рыхлым. Может случиться и так, что ему придется идти и по той и по другой поверхности в течение одного дневного перехода».

«Температура теперь все время поднималась, и в полдень 5 ноября достигала уже 22° Ф [—5,6° Ц]. В этот день поверхность льда, по которой мы тащили сани, была очень трудной, так как попадалось много смерзшегося, разбитого льда, встречались заструги, снег, покрытый настом, и множество трещин в морском льду».

«На следующие день, 27 декабря, решили устроить небольшой склад, оставив здесь свои лыжные ботинки, которые оказались теперь лишними, так как глетчерный лед кончился и мы шли уже по твердому снегу и фирну».

«Суббота 16 января. Встали в 6 час. и после завтрака прошли с санями две мили. Там сложили все свое тяжелое снаряжение и запасы, за исключением палатки, спального мешка, примуса, котелков и небольшого количества провизии. Все это вместе с треногой инклинатора Ллойд-Крика и ножками теодолита, которые должны были служить вешками, нагрузили на сани и отправились дальше. Через две мили расставили треногу инклинатора вместо знака, чтобы найти дорогу обратно, — для определения курса компас с горизонтальной стрелкой был здесь непригоден. Еще через две мили поставили ножки теодолита, а через следующие две мили — расставили палатку и устроили легкий завтрак. Оттуда мы прошли еще пять миль по направлению к Магнитному полюсу, чтобы попасть в точку, которая, по вычислениям Моусона, являлась его средним положением, именно —72°25' ю. ш., 155°16' в. д.».

 

Влияние холода и ветра на образ жизни, здоровье людей и на состояние материалов.

«Вечером между 21 и 22 час. поднялся сильный ветер. Когда на следующее утро путники проснулись, жесточайшая метель задувала с юго-востока. С наступлением дня метель разбушевалась еще больше и с ужасающей силой несла снег вниз по скалистой долине, где находился лагерь. Снег был так густ, завывания ветра так сильны, что, хотя расстояние между обоими отрядами было не больше 10 ярдов, путешественники не могли ни видеть, ни слышать друг друга». «Шестов у палаток не было, и палатки растянули просто над верхними концами спальных мешков, чтобы защитить их отверстия от снега». Однако, несмотря на предосторожности, много снегу проникло внутрь мешков. После полудня Брокльхерст вылез из трехспального мешка. Сильный порыв ветра моментально подхватил и унес одну из его рукавиц, подбитых волчьим мехом. Брокльхерст бросился за ней, но ветром его самого отнесло вниз в ущелье. Адамс, который вылез из мешка одновременно с Брокльхерстом, увидел, что товарищ внезапно исчез. Он только собрался вернуться к мешку и попросить, чтобы Маршалл помог отыскать Брокльхерста, как сам подвергся той же участи. Между тем Маршалл, оставшись единственным обитателем мешка, держался с величайшим трудом, всячески стараясь, чтобы не сдуло ветром мешок с ним самим и прочим содержимым. В конце концов Адамсу как-то удалось добраться на карачках до мешка, затем появился ползком и Брокльхерст, взобравшийся на скалы ценой отчаянных усилий. И как раз вовремя, так как совершенно изнемогал от пронизывающего холода. Они с Адамсом забрались в мешок. Оказалось, что пока Маршалл оставался в нем один, мешок закрутило ветром и набило внутрь снегу. Адамсу и Маршаллу пришлось снова вылезть и попытаться растянуть мешок. Попытка была мало успешна; они окоченели от холода, а мешок, в котором оставался лишь один человек, вздувался, вырываясь из рук, так что они снова кое-как забрались в мешок. Вскоре Адаме решил еще раз попытать удачи, но в то время, как он старался закрыть отверстие, ветер проник в мешок и раскрыл его во всю ширь. Адамс поспешил залезть обратно и на этом приключение благополучно закончилось. Теперь им больше ничего не оставалось, как лежать неподвижно, пока не прекратится буря. Время от времени они грызли плазмоновые сухари или съедали по кусочку шоколада.

Весь этот день, 8 марта, а также и следующую ночь они ничего не пили, так как зажечь примус и растопить снег не было никакой возможности. Впрочем, несмотря на бурю, путники ночью все же немного поспали. Проснувшись в 4 часа на следующее утро, они увидели, что метель кончилась, и после завтрака, в 5 ч. 30 мин. отправились дальше».

«Температура была очень низкая, но погода ясная и хорошая. В 18 час. термометр показывал —56° Ф [—49° Ц] и даже керосин, который мы взяли для примуса, стал молочного цвета, получив консистенцию густых сливок. За ночь температура еще более упала. Спать в мешках было неприятно из-за сырости, образовавшейся от дыхания и испарений оттаявшей одежды. К чему ни прикоснись, все было убийственно холодным, так что мы совсем не спали».

«Нередко пурга была так густа, что мы выглядывая сквозь щелку палаток, не могли их совсем разглядеть. Вокруг палаток намело огромные сугробы снега, и некоторые сани совсем погребены. Вечером около 17 ч. 30 м., немного прояснило, и ветер спал. Выйдя покормить лошадей в 18 час, я мог уже рассмотреть Уайт-Айленд и Минна-Блаф, так что, надеюсь, завтра погода будет лучше. Барометр, весь день стоял на 28,60 дюйма [726,6 мм], температура доходила до 78° Ф [—7,8° Ц]. В общем, тепло и каждый из нас чувствует себя в своем спальном мешке довольно уютно, как в маленьком доме. В мешке можно писать, читать и любоваться захваченными с собой домашними божествами».

«Если бы мы знали наперед, с какими холодами придется иметь дело во время этой экспедиции, то захватили бы по крайней мере пару ножниц, чтобы подстригать бороду. Влага от дыхания скоплялась и замерзала на бороде, а затем капала на фуфайку, образуя слой льда, который так примерзал к белью, что на стоянке фуфайку трудно было снять. Такие мелкие неприятности, конечно, производили бы на нас меньше впечатления, если бы после целого дня работы можно было поесть как следует, а мы постоянно страшно голодали и большую часть времени только и думали о еде».

«4 января. Приближается конец нашего пути. Мы сможем идти вперед самое большее еще три дня, так как быстро теряем силы. Голод и снежная буря с юга при температуре —47° [—44° Ц] наглядно показали сегодня, что мы дошли до предела. Мы настолько обессилели из-за холода, что, когда в полдень смерили температуру тела, она у троих из нас оказалась ниже 94° [34,4° Ц].

Вышли сегодня в 7 ч. 40 м., оставив на месте лагеря, на этом обширном пустынном плато, склад — риск, который оправдывается лишь данными обстоятельствами и на который пошли и мои спутники. Они и до сих пор соглашались на всякий риск с полным самозабвением и готовностью, благодаря чему только нам и удалось забраться так далеко. Крохотным и жалким казался наш флаг из куска мешковины на бамбуковом шесте от палатки. Он поставлен возле этого склада провизии, которой на обратном пути нам должно хватить, чтобы добраться до следующего склада, расположенного в 150 милях к северу. Уже через полчаса мы потеряли его из виду и сейчас можем надеяться только на то, что собственные следы будут вести нас от одной до другой бамбуковой вехи, пока не отыщем его вновь. Надеюсь, что погода останется ясной.

Сегодня сделали 12,5 географических мили, и, хотя на каждого из нас приходится лишь 70 фунтов груза, идти было тяжело, труднее даже, чем с какими-нибудь 100 фунтами вчера и значительно труднее, чем три недели назад, когда при подъеме по леднику на каждого приходилось по 250 фунтов. Это ясно показывает, как мы слабеем. Наши худшие противники—огромная высота в 11 200 футов и встречный пронизывающий ветер. Лица наши потрескались от мороза, а руки и ноги все время на грани отморожения. Нередко случается и в самом деле отмораживать пальцы, но обычно удается их кое-как оттереть. У меня случилась беда с двумя пальцами на левой руке — они уже были сильно помяты, когда мы на зимовке втаскивали автомобиль на лед, и потому в них плохое кровообращение».

«Когда мы утром вылезаем из влажных спальных мешков, наши костюмы мгновенно превращаются в панцири с ледяной чешуей, а волосы на голове и бороды обледеневают от дыхания. Ветер с силой полубури непрерывно дует нам в лицо. Надеемся, что удастся приблизиться к полюсу на расстояние 100 географических миль— при данных обстоятельствах мы не можем рассчитывать на большее. Я уверен, что полюс находится на этом огромном открытом нами плоскогорье и отстоит на многие десятки миль от какой-либо горной страны. Температура сегодня вечером —24° Ф [-31,1° Ц]».

«Сильный попутный ветер, дувший изо дня в день в этот период, в немалой степени способствовал тому, что мы остались живы, ибо при встречном ветре в том состоянии, в каком тогда находились, мы не смогли бы делать достаточно длинных переходов от одного склада до другого и умерли бы с голод».

«Вдруг в 6 час, когда опыт находился как раз на самой интересной стадии, мы заметили, что над Западными горами появляются снежные вихри и быстро спускаются вниз. Сперва мы не придали этому никакого значения, но когда снежная метель закрутилась ближе, увидели, что дело серьезное.

Мы с Маккеем тотчас же бросились к палатке, полы которой лишь временно были закреплены нетяжелыми комьями снега. Добежали мы до нее как раз в тот момент, когда внезапная снежная буря спустилась с Западных гор. Уже не было времени откалывать комья снега. Пришлось схватить тяжелые мешки с продовольствием весом в 60 фунтов, лежавшие на санях, и бросить их на полы палатки. Буря захватила одновременно и нашу кухню на острове — порывом ветра унесло рукавицы Моусона и большую часть поджаренной тюленины. Впрочем, Моусон кое-как все это быстро подобрал и прибежал к нам спасать палатку. Он быстро откапывал и наваливал на полы палатки комья снега, а Маккей в это время возился со спальным мешком, который был вывернут наизнанку и сушился на воздухе. Конечно, мешок моментально занесло снегом. Маккей быстро вывернул его налицо и втащил в палатку. В конце концов все было приведено в порядок, и мы благополучно забрались внутрь палатки».

«На высоком плоскогорье трудно было дышать, дули пронзительные ветры при низкой температуре; пришлось с большим трудом, временами прямо против бури тащить сани через широкие ледяные волны и высокие заструги. Мы страдали от трещин на губах, пальцах рук и ногах, от истощения, вызванного недостаточным рационом».

 

Психологические атмосфера и состояние участников экспедиции

«Именно в столовой я однажды спас из воды маленький деревянный ящичек, содержавший патентованную смесь для тушения огня. Каюты командного состава, двери которых выходили в столовую, отличались той же степенью сырости, и когда кто-нибудь из офицеров команды, сменившись с вахты, приходил сюда в надежде на честно заработанный сон, он только мог сменить одежду, промокшую до нитки, на чуть менее мокрую. Впрочем, это обилие воды не угашало веселости духа обитателей судна. Почти каждый вечер у нас устраивались импровизированные концерты, непрерывный смех и веселье царили в крохотной столовой.

На море вообще существует обычай вечером в субботу провозглашать традиционные тосты «за отсутствующих друзей» и «за жен и любимых». Я обычно в это время находился в каюте или на мостике и, если случалось забыть про субботу, Уайлд и Дэнлоп мягко давали мне понять это, заводя известную песню «Любимые и жены», остальные с готовностью подхватывали хором. Этого намека было достаточно, чтобы я исправлял свое упущение, доставая требуемую бутылку».

«13 января поднялся небольшой восточный ветер, тучи рассеялись, появилось голубое небо с легкими перистыми облаками. Погода стала такой теплой и приятной, какой мы не видали с того времени, как оставили Литлтон, хотя температура воздуха была всего 34° Ф [+1,1 Ц], а воды 37° Ф [+2,8 Ц]. Лучи солнца выманили на кормовую палубу даже тех, кто до того времени мало показывался наверху. Все судно стало скоро похоже на настоящий чердак».

«Кое-кто отважился вымыться, но это было мало приятным делом, так как температура была на 2° выше нуля».

«У некоторых из нас — бывалых моряков, было меньше трудностей с просушкой: дорого доставшийся опыт первых дней научил их, что чем меньше используется предметов, которые могут промокнуть, тем меньше предстоит потом сушить. В особенности придерживался этого правила Адамс».

«Адамс и Маршалл проделывали ежедневно гимнастические упражнения по Сандову. Позднее их примеру последовали и другие участники экспедиции, особенно когда из-за темноты и плохой погоды трудно стало заниматься какой-нибудь работой на воздухе».

«В те дни, когда нас задерживает погода — надеюсь, таких дней будет не слишком много — мы лежим и читаем. Я сейчас оканчиваю «Укрощение строптивой». У меня с собой комедии Шекспира, Маршалл захватил «Библию в Испании», Борроу, Адамс — «Путешествие по Франции» Артура Юнга, а Уайлд — «Очерки Боза». Когда кончим читать свои книги, поменяемся. Паек табаку у нас очень ограниченный, а в такие дни, как сегодняшний, он иссякает моментально: при неспокойном состоянии духа невольно тянет покурить. Чтобы поэкономнее расходовать папиросы — моя роскошь — я устроил себе сегодня из кусочка бамбука мундштук. Таким образом, папиросы дольше курятся и вместе с тем бумага не прилипает к губам, которые и так уже потрескались от прикосновения горячих металлических кружек с чаем и холодного воздуха».

«Мы находимся в удивительном, еще никому неведомом краю, и я чувствую, что не могу описать его. На всем здесь лежит печать безграничного уединения, и когда мы бредем так — несколько темных точек, затерявшихся на снежной равнине, и новая земля возникает перед нашим взором — невольно охватывает ощущение собственной ничтожности перед величием природы».

«Мало кому из людей выпадает на долю увидеть землю, которой никогда еще не видал глаз человека; поэтому не только с захватывающим интересом, но и не без некоторого внутреннего трепета наблюдали мы эти новые хребты гор, возникавшие среди великой и неведомой страны, расстилавшейся впереди. Это были могучие пики, покрытые вечными снегами у основания и высоко поднимающиеся к небу. Кто скажет, что еще откроется нам на пути к югу, какие чудеса могут там таиться. Воображение разыгрывалось вовсю, пока какое-нибудь препятствие на пути, острее чувство голода или ощущение физической усталости не возвращали нас к непосредственным нуждам действительности. Когда день за днем перед нами вырисовывались в мрачном величии все новые и новые горы, нас все сильнее охватывало сознание собственного ничтожества. Мы были всего лишь крохотным черным пятнышком, медленно не трудом ползущим по белой равнине, напрягая свои слабые силы в попытке исторгнуть у природы ее тайны, сохраненные неприкосновенными в веках. Все же стремление узнать, что лежит дальше, не остывало, и долгие монотонные дни пути по поверхности барьерного льда были наполнены впечатлениями от постоянного появления новой горной страны на юго-востоке».

«В последние недели пути на юг и во время долгого обратного похода, когда наш паек сократился до 12 унций в день на человека, мы почти ни о чем не думали, кроме еды. Великолепие гор, высоко громоздившихся по обеим сторонам пути, величие гигантского ледника, вверх по которому мы продвигались с такими муками, мало затрагивали наши чувства. Человек, когда он голоден и испытывает недостаток пищи, быстро становится очень примитивным, а мы узнали, что значит быть отчаянно голодными.

Я иногда думал, испытывают ли люди, страдающие от голода в больших цивилизованных городах, нечто подобное тому, что испытывали мы, и пришел к выводу, что — нет: нас не остановили бы никакие преграды закона, если бы мы могли добыть какую-нибудь пищу. Человек, умирающий от голода в городе, ослаблен, лишен надежды и инициативы, мы же были полны энергии и настойчивы. До 9 января голод еще усиливался от сознания, что мы все время удаляемся от продуктовых складов.

Мы не могли шутить по поводу пищи, как это делают иногда люди, голодные в обычном смысле этого слова. Мы думали о еде почти непрерывно; на обратном пути говорили о ней, но всегда самым серьезным образом. Мы планировали грандиозные пиры, когда вернемся на судно, а затем в цивилизованный мир. По пути на юг мы не испытывали настоящего голода, пока не попали на большой ледник, да и тогда были слишком заняты тяжелым и опасным продвижением по неровному с трещинами льду, чтобы много разговаривать. Приходилось идти на некотором расстоянии друг от друга на случай, если бы кто-нибудь упал в трещину. Кроме того, на плоскогорье наши лица постоянно были покрыты льдом, и резкий ветер, дувший с юга, делал всякий разговор, кроме самого необходимого, невозможным. Это были молчаливые дни, и мы лишь изредка обменивались короткими репликами. Но на обратном пути, когда мы спустились с ледника и шли через Барьер, мы много говорили о еде. Ветер дул в спину, тащить сани было не так тяжело. Трещин уже нечего было опасаться, так что мы шли рядом. Мы вставали в пять часов утра, чтобы отправиться в путь в семь часов. Съев скудный завтрак, который казалось только усиливал голод, начинали дневной переход, и на ходу по очереди описывали, что будем есть в те хорошие времена, которые скоро наступят. Каждый из нас собирался дать обед остальным, а кроме того, каждый год должен устраиваться юбилейный обед. И на этих обедах мы сможем есть, есть, есть... Ни один французский кулинар не посвящал столько мыслей изобретению новых блюд, как это делали мы.

Каждый из нас с максимальной серьезностью и вниманием подхватывал тему о еде, и голодное воображение рисовало блаженные дни, проведенные за едой.

«Вот мы уже на корабле, — говорил кто-нибудь, — просыпаемся на койке и первым делом протягиваем руку, берем лежащие тут же на краю койки шоколад, сухари и два яблока. Съедаем все это еще лежа, а потом встаем к завтраку. Завтрак в 8 часов: овсянка, рыба, яичница с ветчиной, холодная говядина, плум-пудинг, свежие булочки с маслом, мармелад и кофе. В 11 час - горячее какао, открытый пирог с вареньем, жареные тресковые молоки и кекс с изюмом. До часу дня мы больше ничего не будем есть. В 1 час на второй завтрак: рулет Уайлда пирог с начинкой из картофеля и мяса, свежие хлебцы на соде, горячее молоко, паточный пудинг, орехи, изюм и пирожное. После этого сон. В 3 ч. 45 м. нас разбудят, и возле на койке окажутся пышки и сладости. Съев их, мы встанем и пойдем пить из больших кружек горячий чай со свежим пирожным и шоколадными конфетами. В 6 час - обед: густой суп, ростбиф, йоркширский пудинг, цветная капуста, горох, спаржа, плум-пудинг, фрукты, яблочный пирог с кремом, лепешка с маслом, портвейн, орехи и миндаль с изюмом. Ну, а в полночь, перед сном, тоже поедим по-настоящему. Будут дыня, форель в масле, жареная на рашпере, жареные цыплята с множеством печенок, хороший салат с яйцами и приправой, зеленый горошек, молодая картошка, баранье седло, пудинг, жареный на говяжьем сале, персики a la Melba, кэрри с яйцами, плум-пудинг с вареньем, гренки с сыром, королевский пудинг, сливочный сыр с сельдереем, фрукты, орехи, портвейн и какао с молоком. А потом отправимся спать до завтрака, и под подушкой будут лежать шоколад и сухари, на случай, если захотим чего-нибудь поесть ночью».

Трое остальных слушали этот план и время от времени вносили поправки и улучшения, сводившиеся обычно к дополнительным блюдам. Затем инициатива переходила к другому, и он набрасывал другую столь же великолепную картину дня, заполненного сном и едой».

«24 ноября с плоскогорья дул сильный пронизывающий западно-юго-западный ветер. Позже, около 2 час. утра ветер утих и к 9 час. температура поднялась до +20° Ф [—6,7° Ц]. Мы все очень страдали от недосыпания и, хотя поверхность снега была теперь лучше, чем раньше, все же страшно устали тащить сани. Наш трехспальный мешок, в котором каждый более или менее плотно прижат к двум другим сотоварищам, когда все храпят и толкают друг друга во сне, причем каждый, проснувшись, находит, что его сильнее толкали, чем он сам толкал, не может дать сколько-нибудь полного отдыха. Нам не раз приходилось горько раскаиваться в том, что взяли такой мешок, а не три обыкновенных. В этот день спали вечером немного дольше обычного. Ранним утром 25 ноября мы проснулись отдохнувшими».

 

Болезни

Снежная слепота.

«В этих условиях (плохое освещение, рассеянный свет, отсутствие теней) глаза напрягаются очень сильно, и именно при такой пасмурной и туманной погоде и возникает снежная слепота. Эта болезнь, с которой всем нам пришлось познакомиться во время южного путешествия, очень мучительна. Первый признак начала снежной слепоты—насморк; затем начинает двоиться в глазах и постепенно все вокруг делается расплывчатым и неясным. Вслед за этим очень скоро появляются и более тяжелые симптомы. Кровеносные сосуды глаз набухают. Ощущение такое, будто под веки попал песок. Глаза начинают непрерывно слезиться и постепенно совсем закрываются. Лучше всего помогает, если закапать в глаза несколько капель кокаина, а потом, чтобы сжались сосуды, употребить какое-нибудь сильное вяжущее средство, например сернокислый цинк. Единственный путь уберечься от болезни—это постоянно носить защитные очки, чтобы глаза не подвергались напряжению. Эти очки не пропускают фиолетовых лучей, которые всего опаснее для глаз. Но в теплую погоду человек, везущий сани, потеет и от этого стекла туманятся. Приходится часто снимать очки, чтобы протереть их. У нас были очки с комбинированными красными и зелеными стеклами, через которые все приобретало желтоватый оттенок и освещение сильно смягчалось. Когда мы снимали очки, белизна окружающего снега казалась настолько яркой, что единственным спасением было забраться внутрь палатки. Наши палатки были из зеленой материи, хорошо успокаивавшей глаза. Мы заметили, что во время весенней экспедиции, когда температура была очень низкой и солнце светило прямо на нас, мы не страдали от снежной слепоты. Яркий свет, отраженный снегом, в солнечные дни вызывает очень сильное напряжение глаз, так как при этом солнечные лучи отражаются миллионами кристаллов. Но самые опасные дни сточки зрения снежной слепоты, когда солнца не видно, свет равномерно поступает из всех направлений, а температура сравнительно высокая».

«Глаза Маккея, продолжавшего страдать от снежной слепоты, мы лечили раствором из таблеток сернокислого цинка с кокаином, и на следующий день ему стало значительно лучше».

Дизентерия.

«Дизентерией, от которой мы страдали на обратном пути к побережью, мы, без сомнения, обязаны мясу Гризи. В тот вечер, когда пришлось пристрелить эту лошадь, она была в состоянии крайней усталости, и я думаю, что в мясе содержались какие-то яды, возникающие от усталости, как это бывает у загнанных животных. Уайлд заболел первым, как только мы начали употреблять мясо Гризи наряду с мясом Чайнамена. По-видимому, Уайлду, на его несчастье, досталось больше мяса Гризи, нежели другим. Мясо Чайнамена, которое ели до тех пор, было вполне здоровым. А через несколько дней, когда всем пришлось поесть мяса Гризи, все заболели дизентерией. Мясо не могло испортиться после того, как лошадь была убита, так как оно сразу же замерзло. То, что мы находили в себе силы идти во время болезни, и быстрота, с которой мы поправились, как только стали есть доброкачественную пищу, без сомнения, говорят о том, что дизентерия была лишь результатом отравления, а не вызывалась каким-то органическим заболеванием».

Обморожения.

 «Когда начали подъем по леднику и проходили вблизи от скал, жара ощущалась сильнее, так как скалы действовали, как радиаторы. Это обстоятельство склонило меня к решению оставить всю лишнюю одежду и снаряжение на Верхнем ледниковом складе на высоте около семи тысяч футов. Никак не думалось, что придется лезть намного выше, но, как известно читателю, мы достигли плато только на высоте 10 тысяч футов над уровнем моря и поэтому жестоко страдали от холода. К тому времени наша ветронепроницаемая одежда вытерлась и была заплатана во многих местах, разорванных об острый лед. Однажды ветер проник через дыру в моих штанах, и я обморозил ногу ниже колена. На обмороженном месте образовалась открытая рана, в которую попадала шерсть от нижнего белья, и мне пришлось произвести довольно болезненную операцию ножом, прежде чем рана зажила. На плато мы все время обмораживались. Когда обувь начала сдавать, и местами ноги фактически защищала лишь прокладка из сеннеграса, стали обмораживаться и пятки. Когда же мы пошли по твердой почве, у меня полопалась кожа на пятках, и к концу каждого дневного перехода мои носки покрывались запекшейся кровью. В конце концов, Маршалл залепил мне пятки пластырем, который продержался, пока не зажили трещины. Шрамы от них, по-видимому, останутся у меня на всю жизнь».

Перевод английских мер, встречающихся в тексте, в метрические:

Миля уставная (иначе: статутная, английская)=1760 ярдов= 1609 метров

Миля морская (иначе: географическая)=6080 футов= 1852 метра

Сажень морская 1,83 метра

Фут=12 дюймов=30,5 сантиметра

Ярд=36 дюймов=3 фута=91,44 сантиметра

Кабельтов=200 ярдов= 182,8 метра

Дюйм=25,4 миллиметра

Галлон=4 кварты (8 пинт) =4,546 литра

Тонна («длинная»)=2240 фунтов= 1,016 тонны

Тонна («короткая») = 2000 фунтов=0,907 тонны

Фунт (коммерческий)= 16 унций = 453,6   грамма

Унция (коммерческая)= 16 драхм=28,35 грамма

Драхма=1,77 грамма.

 



Лагерь у подножья горы Клаудмэйкер







Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru