Одиночное путешествие в джунглях Британской Гвианы и Бразилии



Одиночное путешествие в джунглях Британской Гвианы и Бразилии

Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский


Характеристика района проведения экспедиции

В северо-восточной части материка Южной Америки, от 1° до 9° с. ш. и от 56° до 62° з. д., между двумя могучими реками, Амазонкой и Ориноко, лежит тропическая Гвиана. («Гвиана» - древнее индейское название, означающее «Страна вод»). В настоящее время она делится на три колонии: Британская, Нидерландская и Французская Гвиана (с запада на восток).

В XVI и XVII столетиях Гвиана была яблоком раздора между завоевателями-авантюристами из разных стран Европы. Испанцы, добравшись до Ориноко, захватили западную часть Гвианы, которая принадлежит теперь Венесуэле. Португальцы основали поселения на юге, в неприветливом крае, среди обширных девственных лесов по притокам Амазонки. Французы захватили Кайенну, лежащую к востоку от нынешней британской колонии. Голландцы основали колонию со столицей Парамарибо на реке Суринам, а также колонии на реках Бербис, Демерара и Эссекибо. В результате войн, на удивление почти бескровных, эти владения неоднократно переходили из рук в руки, пока наконец не было заключено соглашение. Суринам и Кайенна были возвращены их первым владельцам, но остальную территорию Англия, побеждающая держава, удержала за собой, превратив ее в одну большую колонию. Протяженность ее береговой линии - более 260 миль, а площадь - 83 000 квадратных миль. 85 процентов этой территории - девственные леса, которые тянутся до самой границы с Бразилией.

Рельеф этой обширной страны весьма разнообразен, но больше всего здесь поражают реки с их сумасшедшими порогами и ревущими водопадами. Водопад Кайетеур, например, более чем в пять раз превосходит по высоте Ниагару. За полосой лесоразработок начинается сплошное царство джунглей, густых и мрачных, лишь изредка прерываемых участками саванны и обширными топями. Почти сплошная цепь массивных гор с сильно сглаженными вершинами отделяет на юге Британскую Гвиану от Бразилии, среди них хребты Акараи и Камо. В этих горах берут начало многие реки, текущие к Атлантическому океану.

На протяжении многих и многих веков эти горы разрушались и постепенно раскрывали свои сокровища - золото, алмазы, кварц, горный хрусталь, яшму, берилл, гранат, турмалин, циркон и много других минералов, металлов и драгоценных камней. Стремительные потоки уносили эти богатства вниз, на равнины, где они оседали в ручьях и реках и покоились там, пока до них не добрались руки целой армии оборванных «порк-ноккеров» (старателей), которые промывали песок хотя и примитивным, но вполне выгодным способом.

Если смотреть на побережье Британской Гвианы с моря, то оно не производит особого впечатления. Густой мангровый лес из однообразных темно-зеленых ризофор и курида лишен ярких красок. Однако близ устьев рек лес уже давно сведен, главным образом из-за комаров - переносчиков желтой лихорадки и малярии. По многочисленным высоким трубам можно судить о местах расположения сахарных и рисоочистительных заводов, лесоразработок, бокситовых рудников и плантаций.В Британской Гвиане всего лишь два крупных города - Джорджтаун (столица) и Нью-Амстердам. Джорджтаун нередко называют городом-садом: его ботанические сады тропической растительности, пожалуй, самые лучшие в Британской империи. Город расположен в устье реки Демерары, на месте бывших здесь когда-то обширных болот. До сооружения защитной дамбы здесь так часты были наводнения, что большинство зданий возводилось на сваях на высоте нескольких футов от земли. Эта дамба протянулась вдоль восточного берега на много миль, в нескольких местах в нее вклиниваются старинные укрепления.

Джорджтаун - город контрастов. Фанатизм и полная апатия, отчаяние и безмятежное довольство шагают здесь рядом. Несколько сказочно богатых семей и страшная нищета остального населения. Такая нищета, в которую трудно поверить, если не видеть всего собственными глазами. Вдоль дамбы разбросаны просторные нарядные бунгало, окруженные садами. Это дома правительственных чиновников, промышленников и местной богатой знати. Но в целом Джорджтаун производит жалкое впечатление: это город ветхих деревянных лачуг, со всех сторон обступающих; центр, где возвышаются здания из бетона - банки, большие магазины, мрачное здание тюрьмы, окруженное высокой стеной из ржавого железа, и несколько административных учреждений.

«Широкие каналы», о которых сообщают путеводители, изданные в Гвиане, на самом деле просто грязные канавы, почти всегда забитые травой, чахлыми лилиями, консервными банками, велосипедными шинами, дохлыми крысами и собаками, ослиным пометом, гнилыми фруктами, скорлупой кокосовых орехов и пальмовыми листьями. Все они переполнены гигантскими лягушками и прожорливой рыбой, поедающей падаль.

В городе несколько базаров, весьма колоритных и насквозь пропитанных мерзкими запахами, столь же разнообразными, как и одежда фантастически пестрой, тараторящей и суетящейся толпы, заполняющей рынок. Под ногами хрустит гниющая скорлупа креветок и маленьких голубых крабов. На почерневших от крови досках выставлено для продажи засиженное мухами мясо, и повсюду - горы овощей и фруктов. Стойкий запах соленой рыбы смешивается с пряным ароматом проперченных, вест-индских блюд, который доносится из разных потаенных местечек, где посетители сидят на корточках, склонившись над чашками немыслимо острой и бог знает из чего приготовленной стряпни. Запах нефти с соседних пристаней перешибает приторно-сладкий аромат патоки и тростникового сахара, арахисного и кокосового масла и неочищенного рома.

По неровным улочкам, среди сверкающих автомобилей (в основном американских) тарахтят неуклюжие тележки, запряженные упирающимися ослами и мулами. В пыльных переулках масса грязных «ромовых лавок» и «залов», где подают освежающие напитки, хлеб, картофель, гренки (тонкие ломтики похожего на резину хлеба), жареное филе из протухшей рыбы и дрянные леденцы. Куда ни посмотришь, всюду реклама кока-колы и пепси-колы. Покоробленные деревянные стены, просевшие и прогнившие ступеньки и ржавые листы жести. Никаких полов и ни малейшего намека на краску, все гниет и разрушается.

В Джорджтауне на одну квадратную милю приходится гораздо больше нищих-калек, подлинных и симулянтов, чем блох на один квадратный дюйм спины дворняжки. Речь, разумеется, идет о джорджтаунской дворняжке. Жизнь почтальона в Джорджтауне просто кошмарна. Все районы здесь разделены на «участки» (это было сделано еще голландскими властями), и нумерация домов может Свести с ума. Например, на улице, где всего сто домов, десятый дом может иметь номер пятьдесят, а в ста шагах от него вы обнаруживаете номер... четыреста первый...

В правилах уличного движения такая же полная неразбериха. Один и тот же закон, который разрешает велосипедистам мчаться вдвоем на машине, предназначенной для одного, и позволяет владельцам ставить свои неосвещенные автомобили на главных улицах города после наступления темноты, карает за отсутствие звонка на велосипеде... Все правила движения сводятся к реву клаксонов, и каждый джорджтаунский водитель, будь он белым, черным или коричневым, считает, что, просигналив, он сделал все от него зависящее, и продолжает мчаться с полным безразличием к человеческой жизни и полиции. Единственное, несомненно, разумное правило в этом тропическом сумасшедшем доме - обязательность лицензии на владение велосипедом. Ужаснейшее бедствие для города - муравьи-древоточцы. Они везде и всюду. Эти муравьи превращают в труху все дерево, какое есть в домах, - стены, полы, мебель. Чтобы спасти от них свое имущество, бедняки обычно ставят ножки столов, стульев, кроватей в старые банки из-под сардин, наполненные водой или керосином.

Наиболее живописны окраины Джорджтауна с их величественными кокосовыми пальмами и пальмами сабаль вдоль немощеных дорог. Правда, кричащие рекламы, расклеенные на старых железных щитах, несколько портят впечатление. Здесь около каждой лачуги есть садик, где растут бананы, хлебное дерево, манго и кокосовые пальмы. Большинство жителей выращивают папайю, грейпфруты, ямс, огурцы, маниоку и маис. В каждом дворе есть полный набор паршивых дворняжек, несколько костлявых кур и отощавших коз.

Водопровода на окраинах Джорджтауна нет, да и в «центре» это редкость. А такую роскошь, как ванна, могут позволить себе лишь немногие семьи и отели, где за это берут непомерную плату. Пьют обычно дождевую воду, которая хранится в огромных чанах. Этим, видимо, и объясняются весьма частые случай заболевания брюшным тифом. Стеклянной молочной посуды в городе нет. Козье молоко торговцы развозят в грязных бидонах, висящих на руле велосипеда. А продавцы «падди» (неочищенного риса) разъезжают по городу на дребезжащих тележках, запряженных ослами. Они сидят, Поджав под себя ноги, и резкими, хриплыми голосами выкрикивают: «Падди! Паддиииии!» Эти пронзительные крики разносятся по сонным улицам, словно вопли потерянных душ, обреченных на вечные муки.

Температура на побережье страны колеблется от 27° до 35, а во внутренних районах - от 29,5° до 43. В наиболее же удаленных от моря местах, близ границы с Бразилией, климат еще более жаркий. К тому же во внутренних районах меньше заметны различия между сухими и влажными сезонами. На побережье выделяются два сухих и два влажных сезона; продолжительный влажный сезон с апреля по август, который затем до середины ноября сменяется сухой знойной погодой, после чего наступает новый влажный сезон, длящийся до конца января, и затем ему на смену приходит второй сухой сезон, который продолжается до конца марта. Узкая приморская полоса суши получает в среднем от 2300 до 2800 миллиметров осадков в год. Теплые морские ветры дуют здесь с большим постоянством, но тропический лес препятствует проникновению их в глубь страны. После проливных дождей густой подлесок так перенасыщается водой, что солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, не могут высушить эту разбухшую губку, и поэтому здесь всегда сыро.

По собственному опыту могу сказать, что полуденный зной во время сухого сезона в Джорджтауне невыносим. В такую жару маленькие древоточцы лежат в полном изнеможении. Жуки перестают летать и густым слоем усеивают раскаленную землю или замирают на коре поникших деревьев. Бурые и желто-зеленые ящерицы спешат спрятаться в тени широких листьев банана, а тучи мошкары парят в душном воздухе почти над самой землей. Лишь изредка промелькнет в поисках тенистого местечка стайка маленьких желто-зеленых птичек, сверкающих в солнечных лучах, словно драгоценные камешки. Из земли и из разных трещин выползают полчища муравьев и начинают неистово метаться, будто ищут спасения.

Лишь в немногих странах экономическая жизнь в такой же степени зависела от гидрографических особенностей, как в Гвиане. Пороги и водопады мешали здесь сколько-нибудь заметному развитию хинтерланда. А на побережье, где обширные участки лежат ниже уровня моря, ирригационное строительство, дренаж и возведение дамб стоили очень дорого. В сельскохозяйственных районах, несмотря на обильные осадки, артезианские колодцы необходимы. Постоянное заиливание устьев наиболее крупных рек также мешало хозяйственному развитию. Британская Гвиана делится на три округа: Эссекибо, Демеpapa и Бербис, названные так по имени широких рек, текущих по их территории. Таким же образом названы и районы, примыкающие к Куюни, Корантейну, Потаро, Померуну, Мазаруни, Рупунуни и другим живописным рекам.

Население Британской Гвианы всегда было незначительным по сравнению с ее площадью и ресурсами. По-настоящему здесь освоена лишь узкая полоска побережья да еще долины рек в их нижнем течении. В этих районах и сосредоточилось почти все население страны. Значительную часть населения, примерно 49 процентов, составляют индийцы (индусы, мусульмане и представители разных сект), которых здесь называют «ост-индцы». 44 процента населения - негры африканского происхождения, 5 процентов - португальцы (выходцы с острова Мадейра) и чистокровные китайцы, а оставшиеся 2 процента приходятся на долю европейцев, французских креолов, мулатов и той смешанной публики, в жилах которой течет кровь по меньшей мере дюжины национальностей.

Самый распространенный язык здесь - английский, хотя он довольно испорчен, однако испанский, голландский, французский, хинди и всякие смешанные жаргоны тоже в ходу, особенно в сельских районах. Большая часть молодежи говорит на жаргоне, основу которого составляет американский сленг. Тут сильно сказывается влияние американских фильмов, особенно на негритянскую молодежь.

Хотя климат страны и считается здоровым, в Гвиане очень много разных болезней. В прибрежных районах противомалярийная служба на средства, выделенные из Колониального фонда, старается бороться с переносчиками малярии и желтой лихорадки, распыляя ДДТ. Однако во внутренних областях обе эти болезни, особенно желтую лихорадку, схватить легко. Чесотка, глисты, истощение, рахит, кариес зубов - обычные детские заболевания, а среди взрослых широко распространена слоновая болезнь. Из-за плохой канализации и скверной питьевой воды люди очень часто болеют брюшным тифом, а число больных туберкулезом увеличивается с каждым годом. К концу 1951 года было зарегистрировано 1119 случаев проказы. Из 3787 человек, посетивших в том же году государственную клинику, у 2736 (1726 мужчин и 1010 женщин) были обнаружены венерические болезни...

Эти цифры очень внушительны, однако мне кажется, что социальные пороки здесь еще страшнее, чем физические болезни.

Экипировка и снаряжение для путешествия в джунглях

Сборы мои были простыми и недолгими. Мне сделали прививки против брюшного тифа, паратифа, столбняка, сыпного тифа, желтой лихорадки и оспы. За небольшую плату, но после больших хлопот я получил визу на въезд в Бразилию, где мог пробыть девяносто дней (этот срок начинался через три месяца после моего прибытия в Гвиану). Я застраховал багаж на время переезда через океан и сделал операцию аппендицита, который последнее время меня иногда тревожил. Чтобы не очутиться в беспомощном положении при всяких непредвиденных обстоятельствах, я соорудил специальный кожаный пояс шириной в четыре дюйма с многочисленными кармашками для компаса, иголок, ниток, спичек (в водонепроницаемой коробке), двух запасных магазинов к винтовке, рыболовных крючков и лески в плоской жестяной коробочке, небольшой аптечки, зажигательного стекла, географических карт (в клеенке), небольших инструментов (напильников, плоскогубцев, миниатюрных ножовочных полотен), сотни патронов к винтовке Хорнет 22 калибра и двадцати пяти патронов к автоматическому пистолету Люгера. На поясе были сделаны гнезда для двенадцати патронов к дробовику и оставлено место для пистолетной кобуры и чехла для ножа и мачете (длинный нож для рубки кустарника). Казалось бы, список внушительный, однако вес и размеры пояса получились совсем небольшими. Он оказался компактным и удобным. А вот что я взял с собой еще:

Винтовка Хорнет Маузер 22 калибра, в кожаном чехле (по разрешению).

Двуствольное ружье Гриннера 12 калибра, в брезентовом чехле.

Ремни и приборы для чистки оружия.

Автоматический пистолет Люгера калибра 9 мм, в кобуре (по разрешению).

Пятьсот патронов к винтовке Хорнет.

Сто патронов к дробовику (в Гвиане их достать трудно).

Сто патронов к пистолету Люгера.

Пара сделанных на заказ коричневых хромовых сапог.

Запасные шнурки. Смазочное масло. Запасные подметки, каблуки и гвозди.

Шляпа.

Две пары тиковых шорт цвета хаки. Две пары тиковых брюк цвета хаки. Две пары шерстяных носков цвета хаки. Две пары белых бумажных носков. Две тиковые рубашки цвета хаки. Плотная тиковая куртка цвета хаки с глубокими карманами и поясом.

Дюжина белых носовых платков. Простой кожаный ремень. Набор ниток и иголок и коробка пуговиц.

Вещевой мешок. Большая сумка.

Темные очки. Защитные рабочие очки.

Липкий пластырь.

Брезент.

Охотничий нож (самодельный, со стальным шеффилдским лезвием и медной, обтянутой кожей рукояткой).

Армейский компас.

Фотоаппарат «Дуофлекс» со вспышкой.

Четыре плоские коробки из-под табака, в каждой - по восемь катушек кинопленки Верихром.

Две плоские коробки из-под табака с двумя дюжинами лампочек для вспышки.

Две плоские коробки из-под табака с дюжиной запасных электробатареек и дюжиной лампочек по 3,5 вольта.

Большой электрофонарь (кажется, водонепроницаемый).

Шесть брезентовых мешочков для образцов минералов.

Плоская коробка с карандашами, резинками, блокнотами, конвертами и эластичной тесьмой.

Колода карт.

Губная гармоника.

Туалетные принадлежности, включая зеркало в металлической оправе и прочном футляре.

Два полотенца.

Рыболовные снасти (без удилища), большая часть которых оказалась совершенно непригодной для рыбы гвианских рек.

Карманные часы (Смитс Импер) стоимостью 30 шиллингов.

Прочный деревянный ящик с толстыми веревочными ручками и замком (для боеприпасов и пищи).

Учебник минералогии.

Аптечка, включающая шприцы для инъекций, новейшие противомалярийные средства, марганцовку против змеиных укусов и т. д.

Обезболивающие средства и целебные сыворотки, пенициллин, кокаин и стрептомицин хранившиеся в отдельном ящичке, были украдены во время плавания. Пропажа обнаружилась лишь в Джорджтауне.

 Поручения Британского музея и зоопарков.

 Все деньги в аккредитивах, за исключением нескольких фунтов наличными.

Остальные необходимые предметы снаряжения я рассчитывал достать в Джорджтауне или во время самой экспедиции. И вот 8 декабря 1953 года я снова стоял на слегка покачивающейся палубе океанского лайнера и сквозь туман пытался разглядеть очертания Саутгемптопа. Впереди были приключения со всей прелестью неизведанного, но без тех явных ловушек, которые подстерегали меня во время первой злосчастной поездки. А о скрытых ловушках я не думал. Да и как о них думать, если они скрыты от наших глаз.

 

Путешествие на корабле через океан

Представьте себе путешественника, который познает жизнь в сыром третьем классе французского океанского лайнера. Это было единственное место, которое я сумел получить без труда.

Моя койка находилась как бы в самом центре сцены, где разыгрывалась целая комическая опера. Арабы, индусы, мусульмане, солдаты, хмурые даго, смуглые итальянцы, громадные негры, толстые вежливые китайцы и рядом с ними учтивые французы, бритые священники в темно-коричневых одеяниях, монахини в черно-белом, темноглазые испанские сеньориты, приветливые и вспыльчивые одновременно, красочно одетые креолы с их страстью к музыке, золотым зубам и украшениям. У всех этих людей свои заботы, ничтожные и серьезные, действительные и мнимые, и все без конца ищут чего-то нового - чего угодно, лишь бы скрасить пронзительную скуку вынужденного заточения на узкой полоске кормовой палубы длиной пятьдесят футов.

Еще ниже, куда совсем не проникает солнечный свет, потому что все это помещение расположено ниже ватерлинии и там нет иллюминаторов, раздаются нескончаемые охи и вздохи жертв морской болезни, которые сливаются в погребальную песнь и перемежаются визгливой бранью обезумевших матерей, стремящихся унять своих непослушных воющих младенцев. Несчастные страдальцы с потухшим взором стояли на коленях и били головой о стальной настил палубы, страстно моля аллаха послать им избавление. Запахи испарений, немытых тел, пряностей и сладостей таинственного Востока, дешевого табака и рвоты создавали отвратительное, неописуемое зловоние, которое вместе с качкой и грохотом механизмов превращало сон в несбыточную мечту. Это был ад!

Пассажиры-испанцы прозвали меня «Эль Торо» (бык). Один из них, коротыш с бородкой Мефистофеля, без конца проделывал невероятные акробатические трюки и показывал девушкам-креолкам порнографические открытки. Здесь не было отдельных кают или перегородок. Представители обоих полов ехали все вместе, не испытывая смущения друг перед другом и не обращая внимания на всякие условности. Койку надо мной занимал толстый священник (койки располагались там в три яруса), и его массивное тело так продавливало пружины, что я даже не мог повернуться. В голове у меня стучало, я проклинал все на свете, но куда было деться?

Когда серое небо поголубело и ночной холод начал ослабевать, я поднялся на палубу. Постепенно ко мне стали присоединяться наиболее стойкие из страдальцев, выползающие из своих мрачных закоулков, словно насекомые из коконов.

Последние приготовления к путешествию

Последние приготовления к путешествию не потребовали особых усилий и больших расходов: я мог себе позволить лишь самое необходимое продовольствие и снаряжение. Но груз все же быстро возрастал, к привезенному мной из Англии снаряжению добавилось следующее:

Ящик с товарами для обмена весом около десяти фунтов, куда входили плиточный табак, зеркальца, стеклянные бусы, небольшие напильники, спички, рыболовные лески и крючки, гребни, душистое мыло и несколько ярдов красной материи.

Жестяная кружка, тарелка, походный котелок, служивший и сковородкой, ложка и вилка.

Маленькая керосиновая лампа, с запасными фитилями.

Полугаллоновый бидончик с керосином.

Средства против насекомых (весьма скоро оказавшиеся бесполезными).

Точильный брусок.

Тридцать метров тонкого, но очень прочного манильского троса.

Трехдюймовый абордажный крюк.

Два блочных колеса диаметром около двух дюймов.

Моток медной проволоки (один фунт).

Мачете.

Леска (выдерживающая рыбину весом до шестидесяти фунтов) и соответствующие крючки.

Круглое сито с мелкими ячейками из латунной проволоки (специально для промывки алмазов). Запасная сетка для сита.

Металлический лоток (мелкий противень для промывки песка). Небольшая кирка (без рукоятки). Небольшая лопата (без рукоятки). Гамак.

Противомоскитная сетка.

Литр формальдегида в банке с завинчивающейся крышкой. Три дюжины коробков спичек (в водонепроницаемом полиэтиленовом мешочке). Пищевые продукты: Рис, пять фунтов. Соль, три фунта. Чай, два фунта. Мука, три фунта. Печенье, три фунта. Горох, три фунта. Фасоль, три фунта. Лук, пять фунтов. (Все это в полиэтиленовых мешках.)

Литр растительного масла в жестянке с завинчивающейся пробкой.

Сахарин (вместо сахара), десять тысяч таблеток в коробке. Солонина, десять банок (по фунту каждая).

Основную массу продуктов я рассчитывал достать в самом последнем населенном пункте на реке перед тем, как отправиться в отдаленные районы. Все свое имущество я намеревался погрузить в лодку, а то, что у меня пока имелось, не представляло никакой проблемы в смысле транспортировки - я мог тащить это сам или нанять носильщика. Общий вес всего моего имущества не превышал ста семидесяти пяти фунтов.

На грузовике через джунгли

Узкая дорога круто обрывалась к глубоким лощинам, густо заросшим кустарником. Среди этой буйной зелени лишь кое-где темнели туннели, прорытые свиньями и тапирами. Впереди дорога петляла среди высоких деревьев, густо увитых причудливыми лианами. Древние великаны с суковатыми и кривыми стволами вставали из зловещего мрака, угрюмые и неподвижные на фоне унылого серого неба. А сзади призрачные кольца стелющегося по земле тумана, холодного и сырого, окутывали сплетенные корни деревьев.

Это был безрадостный мир гниения и разрушения, тишины и зловония, и только где-то в глубине, под густым слоем мокрых ржаво-бурых прелых листьев пряталась жизнь. Зловещее молчание этого унылого зеленого мира лишь изредка нарушалось приглушенным криком птицы или треском падающего дерева. Очень редко среди мертвых, изъеденных проворными муравьями коуши листьев, трепещущих на мокрых ветвях, проносилась какая-нибудь птица. Все кругом - серое и зеленое, бурое и черное, и ни единого красочного пятна. Ночью прошел небольшой дождь, и все пропиталось водой.

Отовсюду летели брызги, и казалось, что весело улыбающийся водитель-негр несется навстречу гибели. С каждой милей этого извилистого пути дорога становилась все тяжелее, колеи - все глубже. Грузовик подпрыгивал и кренился, проезжая по шатким, осевшим деревянным мостикам через глубокие овраги, наполненные илом и тиной. При головокружительных спусках грязь из-под колес летела через скалистые гребни высотой от пятидесяти до ста футов, которые поднимались над густым подлеском. Лопнувшая шина или отказавшие тормоза были бы катастрофой...

Грузовик почти вертикально нырял в глубокие ямы, и затем медленно карабкался вверх, устремив радиатор в небо. Нам то и дело приходилось вылезать из машины, рубить кустарник и подкладывать ветки под буксующие колеса, из-под которых фонтаном взметался белый песок. Временами машина погружалась в грязь и пенистую воду по самые ступицы. Когда взошло солнце, и его жар проник сквозь зеленый полог, от земли, от деревьев и от всего вокруг начал подниматься пар. Вскоре под навесом кузова стало душно, как в турецкой бане.

До меня доходил разогретый воздух от мотора, смешанный с парами бензина и машинного масла, и, когда грузовик замедлял ход (только очень крутые подъемы или заболоченные участки могли заставить шофера снизить скорость) и тяга воздуха почти прекращалась, в тесном уголке позади кабины становилось как в печке. Солнечный свет почти не пробивался сквозь сплетение ветвей, но жара проникала всюду. Я обливался потом, да и другим было не легче. Эбеновое лицо нашего шофера блестело, его измазанная тиковая рубашка цвета хаки прилипла к мускулистой спине и животу. Все тело у меня невыносимо зудело, особенно подошвы ног, затянутые в плотную кожу. В отчаянии я снял сапоги, но вытянуть ноги было некуда, и мои икры сводила судорога.

Временами, когда солнцу все же удавалось пробиться сквозь листву, его лучи освещали огромных бабочек, лениво порхавших над дорогой, и сверкающих стрекоз, носившихся в душной дымке. Один раз дорогу перебежал какой-то гладкий пятнистый зверь, но он так быстро исчез в зарослях, что я даже не смог определить, оцелот это или ягуар. Если не считать птиц, то за всю дорогу от Бартики до Иссано эта кошка была единственным диким животным, которого мне удалось увидеть. Да и птиц нам до сих пор попадалось не так уж много. Солнце давно перевалило за полдень, и теперь извилистая каменистая дорога стала почти плоской.

Высокая стена пятнистых, покрытых плесенью стволов поредела, и некоторое время машина шла под лучами солнца.

Ночь в джунглях

Тени уже стали длинными, когда, взяв свои пожитки, я пошел искать гостиницу. Направление к ней было указано костлявым пальцем на дощечке. Это оказалось невзрачное деревянное строение на берегу реки. Такая гостиница, похожая на сарай, есть в каждом крупном поселке. Путешественник может натянуть здесь свой гамак и выспаться, уплатив за ночь доллар. По скрипучим доскам бегали жирные, длиной в пол-ладони тараканы, отвратительно хрустевшие под голыми пятками хозяина-негра, который вел нас по коридору.

Чиркнув спичкой, он зажег почерневшую от копоти керосиновую лампу, и, когда слабый свет озарил большую голую комнату, по прогнившему полу заметались крысы, убегая к щелям и дырам. Омерзительные пауки притаились в черных трещинах, в затянутых паутиной углах и между массивными расщепленными балками. Тараканы прекратили суету и замерли на месте, лишь слегка поводя усами, а когда я сбросил свою тяжелую ношу на пол, они понеслись в разные стороны.

Вонючая копоть лампы отгоняла комаров, носившихся целыми тучами. Пока я развешивал гамак, на дворе совсем стемнело. Я стоял на неровных ступеньках, вглядываясь во мрак, туда, где бурлила река, и прислушивался к голосам джунглей, обступивших меня со всех сторон. Таинственное похрюкивание, посвистывание, внезапный пугающий треск, фырканье, назойливый писк и какие-то громкие, отчетливые, режущие слух звуки... Издали донесся пронзительный визг диких свиней, и тут же послышались мерзкие крики рыжих обезьян-ревунов. Затем ветер принес прерывистое рычание крадущегося ягуара, и все звуки мгновенно смолкли.

Джунгли насторожились, затаили дыхание и застыли в каком-то жутком безмолвии... Потом среди темных камышей, на берегу реки раздался всплеск и какой-то хлопок, словно в воду упало тяжелое тело. Камыш затрещал... Я включил фонарик, но не увидел ничего, кроме ряби на воде. В темных ветвях дерева испуганно вскрикнула какая-то птица, и я направил в листву свет фонаря. Маленькая птичка с великолепными красными, зелеными и синими перышками запуталась в клейких нитях густой паутины в развилке двух больших ветвей. Сетка паутины достигала не менее шести футов в поперечнике. Паук, волосатое чудовище размером с мой кулак, изогнулся над трепетавшей птичкой и застыл в лучах света в напряженном ожидании, глаза его мерцали, словно бусинки.

Когда я дотянулся ножом до паутины, чтобы освободить птичку, паук стал медленно отползать и затем исчез в темноте. Чирикнув, птичка упорхнула под карниз дома, но тут же мертвым комочком упала на землю. Паук успел нанести ей удар прежде, чем я вмешался... Из джунглей донесся жалобный, заунывный плач дикого голубя, а затем крики неугомонных попугаев. Под самым карнизом и между щелистыми бревнами метались летучие мыши, огромные бабочки бились о стекло коптящей лампы.

По реке в сердце джунглей

Индеец на носу отталкивал шестом подплывающие к судну бревна, пучки травы и торчащие из воды коряги. Где-то впереди, за стеной густого леса, послышался приглушенный грохот и постепенно стал усиливаться. Это приближался водопад. Судно уже подходило к кипящим белой пеной порогам. Из бурлящей воды предательски торчали сломанные сучья, острые камни местами поднимались к самой поверхности реки. Вероятно, капитан Морт и индеец знали безопасные проходы, но, когда корпус судна задевал какую-нибудь скользкую корягу или натыкался на затопленные сучья, я начинал сомневаться в этом.

Очевидно, уровень воды в реке был необычайно высок. И я мог себе представить, что здесь будет, когда начнется настоящий сезон дождей... Я только надеялся, что Иренг окажется более спокойной рекой. Глухой рокот водопада превратился в зловещий рев. Негры перестали петь и заметно волновались. Капитан Морт прибавил скорость и выжимал каждый лишний оборот из напрягшейся, дрожащей, ветхой машины. Резкий толчок, ужасающий скрежет - и пороги остались позади. Переваливаясь с боку на бок, мы плывем к водопаду, промокшие от брызг, летящих на палубу проливным дождем. В просвете между деревьями я на мгновение увидел пенистый водопад, обрушивающийся в бездну, а затем джунгли снова сомкнулись. Рев водопада был оглушителен. Река пенилась от бесчисленных водоворотов, бурлящих над бездонными провалами, и нос судна разрезал всклокоченные волны грязно-белой пены.

Река осатанела. Тысячи зияющих воронок и коварные подводные течения грозили смертью. Судно швыряло, как скорлупу. Мы все ближе подходили к водопаду, и мной вновь овладел страх, когда капитан Морт поставил судно поперек реки. Борясь с бешеным течением, он стал осторожно пробираться к узкой протоке - бурлящему проходу среди сплошных зеленых зарослей. Капитан плавал по этой реке уже столько лет, что вряд ли помнил их точную цифру. Для него это был лишь обычный очередной проход через быстрины. Мне же казалось, что ни одно судно, не говоря уж о нашей гнилой, дырявой лохани, не сможет уцелеть в таком стремительном потоке и никакая машина не в состоянии двигать его против течения.

Машина начала работать с перебоями, а может быть, мне это только казалось. Кроме рева мчащейся воды, ничего не было слышно, однако по вибрации я чувствовал, как работает гребной винт. Судно медленно развернулось и, осторожно войдя в протоку, двинулось вдоль излучины. Я увидел, что протока стала шире и течение здесь не такое яростное. У самого берега пены не было. Тогда я понял то, что мне следовало уразуметь раньше: путь, которым следовал капитан Морт, шел в обход водопада и самых опасных порогов. Судно ползло вдоль илистых зловонных берегов. Низко нависшие ветки деревьев в любую минуту могли смахнуть взвизгивающих пассажиров с их мокрых насестов. Наконец судно снова вошло в главный поток, теперь уже выше водопада.

Напряжение возросло. Если бы заклинило руль, или погнуло винт, или вышла бы из строя машина, многие из нас нашли бы смерть в пучине. Судно медленно удалялось от бушевавшего водоворота, стараясь держаться ближе к берегу. И тут внезапно разыгралась трагедия. Раздался дикий, отчаянный крик. Я оглянулся и увидел человека, висевшего над самой водой. Чтобы не свалиться в реку, он ухватился одной рукой за железную подпорку, но ржавый клин острым концом вонзился ему в руку выше кисти. Из ужасной раны хлестала кровь.

Я и раньше думал, что с этим парнем случится несчастье. От самого Иссано он все время пил, орал непристойные песни, поощряемый ухмылками других пассажиров. Несколько рук пытались его схватить, но он извивался от сильной боли, издавая ужасные вопли. Внезапно железный клин прорвал рану, и рука высвободилась из зажима. С душераздирающим криком он полетел в бушующий поток. Даже самый искусный пловец не смог бы справиться с таким сильным течением, и, конечно, раненый парень его не одолел.

Потрясенный быстротой свершившейся трагедии, я мог лишь беспомощно, как и все остальные, включая капитана Морта, смотреть на то место, где исчез человек. Индеец с шестом на мгновение ослабил бдительность, но этого мгновения было достаточно. Плывущий навстречу сломанный сук дерева с раздирающим треском вонзился в корпус судна, и снова раздались крики, когда в пробоину хлынула бурая вода.

Чертыхаясь, капитан Морт резко повернул ручку штурвала и направил судно к отлогому берегу. Почти затопленная баржа, вздрагивая, словно живое существо, отчаянно пробивалась сквозь грязь, а затем въехала в сплетение корней. Весь груз был мгновенно выброшен на берег, а судно подтянули повыше, отнимая его у жадного потока. Пассажиры заволновались, когда их личные вещи без разбора стали бросать в грязь и воду. Гигант-негр пробирался с кормы с ящиком заржавленных инструментов, пинками и толчками расчищая себе дорогу. Капитан Морт, внешне абсолютно невозмутимый, взял молоток и пригоршню четырехдюймовых гвоздей и, присев на корточки, приступил к починке.

Не обращая внимания на бесполезные советы, он выломал несколько досок из подвернувшегося под руку ящика и, поглядев по сторонам, схватил оброненную кем-то рубашку. Прежде чем разгневанный владелец успел спасти свою собственность, капитан Морт запихнул ее в пробоину, наложил сверху крест-накрест доски и прибил их гвоздями к полусгнившей обшивке судна. Заплата получилась грубая, но вполне надежная, и капитан Морт тут же приказал столкнуть судно в реку...

Баржа была полна воды, кругом плавали разные пожитки. Казалось безумием продолжать плавание в этой полузатопленной посудине. Промокшее имущество было быстро собрано, и все начали отчаянно вычерпывать воду, пока не затарахтела машина. Индеец оттолкнулся шестом, и судно отошло от берега. Так как водопад был еще совсем близко, мы бросили вычерпывать воду и стали досками и всем, что могло заменить весла, грести против течения, пока машина не заработала на полную мощность. Заплата на корпусе оказалась целиком под водой, но она выдерживала ее напор, и мы двигались вперед, веря в счастливую звезду и спокойный оптимизм капитана Морта. Мимо нас проносились огромные клочья желтой пены, но с каждым оборотом винта скорость потока ослабевала, и наконец нос баржи стал рассекать совершенно гладкую, тускло сверкающую поверхность реки.

Хотя на реке и мелькали клочья пены, течение было спокойным. Яркий блеск воды резал глаза. Дерево и металл жгли руки, и я все время обливался потом. Судно неторопливо двигалось вперед мимо густых однообразных зарослей, тусклых, удивительно безмолвных и таинственных. Но было во всем этом какое-то тонкое очарование, какая-то необычайная прелесть. Через несколько часов тени удлинились и солнце стало опускаться за верхушки высоких деревьев. Безмятежности дня пришел конец. Летучие мыши стали носиться среди суковатых ветвей древних деревьев-великанов, растущих на отмелях. Когда начало темнеть, капитан Морт отвел судно подальше от берега.

Некоторое время мы ползли в кромешной тьме, а потом взошла луна и осветила деревья, бросив серебряные блики на воду. Но и во тьме капитан Морт ни разу не сбился с курса. Эта река была его жизнью, и он знал ее как свои пять пальцев. Печально кричали совы, глазевшие на нас с нависших над водой ветвей, и огромные неуклюжие жуки метались в лунном свете. За топкой прибрежной полосой вставала темная стена джунглей, грозных, полных неизвестности. Повсюду трепетала притаившаяся, невидимая жизнь.

В каждом голосе, доносившемся из леса, звучал страх, ужас, дерзкий вызов. Где-то там, в непроглядном мраке беспокойной ночи, внезапно обрывалась жизнь. Все живое бодрствовало, настороженное, готовое к смертельной борьбе, вечной, как этот мир. Осторожность против хитрости, скорость против безжалостных клыков и когтей... Страх, вечный страх, рождавшийся каждый раз заново с наступлением темноты.

Жизнь путешественника в джунглях

Темная бахрома джунглей имела здесь больше цветовых оттенков, птиц тоже было больше, и если на Мазаруни я почти не страдал от насекомых, то здесь, где река была поуже, носились целые тучи мелких, злобно кусающихся мушек.

Вокруг нас порхали огромные бабочки, голубые, желтые и малиновые. У некоторых из них размах крыльев превышал шесть дюймов. Я все время обливался потом от напряженной работы веслами, но все же гребля доставляла мне удовольствие. Наконец мы свернули в унылую речушку шириной всего в несколько ярдов, где совсем не было никакого течения и над бурой солоноватой водой сплошной стеной стояли деревья. Их переплетающиеся ветви почти не пропускали дневного света, а заболоченные берега заросли высоким папоротником. Громадные водяные лилии с белыми восковыми цветами величиной с футбольный мяч и листьями до четырех футов и более в поперечнике плавали среди густой травы и пальмовых веток, окруженных желтоватой пеной. Все было пропитано въедливым запахом гнили и разложения.

Над чащей носились стайки зеленых попугаев, и где-то поблизости резвились и болтали обезьяны. Я то и дело замечал, как среди листвы мелькал их красновато-коричневый мех и сверху на меня внимательно смотрели любопытные глаза. В воду шлепались ягоды и кусочки коры, а под водой плескалась рыба, оставляя на поверхности расходящиеся круги. Иногда с какого-нибудь полузатопленного бревна в воду срывался маленький аллигатор...

Когда мы доехали до места, где два упавших дерева образовали над рекой арку, братья объявили, что мы наконец прибыли, и лодка ткнулась в сплетение корней, большая часть которых находилась под водой. Вверх вела крутая тропка, петлявшая среди поникших папоротников и каких-то растений с широкими листьями, среди карликовых пальм и пальм трули, суковатые корни которых образовали естественные ступеньки. Поднырнув под толстый ствол упавшего дерева, я увидел лагерь... Он был примитивен - всего лишь настил из необтесанных бревен, четыре столба по углам, несколько перекрещивающихся подпорок и крыша из веток, покрытых толем.

На земле под наклоненным желобом из расщепленного тростника стоял бочонок из-под рома, позеленевший от плесени и слизи, в котором хранилась дождевая вода. Как мне дали понять, ее использовали только для питья. Здесь же располагалось грубо сколоченное, похожее на гроб сооружение без дверцы, служившее буфетом. В нем хранились все припасы - от соленой рыбы и говядины до сушеных креветок. Для приготовления пищи служил открытый «камин», сделанный из двух железных обручей, вколоченных в землю, на которые устанавливалась кастрюля, а также «печь» из старого рифленого железа, обмазанного толстым слоем глины. Чтобы дождь не мочил и не размывал обожженную глину, над печкой был сооружен навес.

«Спальня» также была сделана весьма просто: в мягкую землю через щели бревенчатого настила вгонялись четыре шеста, а между ними натягивались старые мешки. Получался похожий на носилки гамак, который для устойчивости еще привязывался к развилкам угловых столбов хижины. Мешки, набитые сеном, вполне сходили за подушки. Все очень примитивно, но на редкость удобно. Мы разожгли огонь и поставили на него кастрюлю с водой, а я подвесил свой собственный гамак, потому что не мог положиться на эти «койки» из мешковины. Сверху я приспособил противомоскитную сетку.

Вся хижина была забита тараканами, жуками и разной крылатой нечистью, особенно мошкарой, но дым костра все же отгонял их. Когда густые клубы дыма поднимались вверх, из темных щелей под крышей выползали ящерицы и огромные пауки, и стоило лишь кому-нибудь из нас тронуться с места, как вся эта живность мгновенно пряталась под бревна настила. Сверчки не замолкали ни на минуту. В этот первый день моего пребывания у Лобертов на обед были сушеные креветки с вареным рисом и мелко нарезанной соленой рыбой, клубни танья и маниоки, вареные бананы и особый черный горошек. Все это запивалось овальтином.

Ложась спать, мы не погасили керосиновую лампу. Огонь здесь надо держать всю ночь, чтобы отпугивать насекомых и особенно летучих мышей, которых тут было великое множество, главным образом вампиров. Меня еще раньше предупреждали, что укус некоторых видов вампиров, обитающих в этих краях, очень опасен, так как это грозит бешенством. Видимо, вампиры заражаются этой болезнью от других обитателей джунглей, а затем распространяют ее среди старателей и сборщиков балаты. Смертность при этом огромна, потому что большинство порк-ноккеров пренебрегают соответствующими мерами предосторожности и спят без противомоскитных сеток.

В тот вечер я увидел около нашего лагеря несколько змей, а одного из братьев чуть не укусила в руку ядовитая многоножка, вылезшая из-под груды консервных банок. Весь лагерь казался мне очень опасным местом, где смерть подстерегает на каждом шагу и в особенности на тропинке, ведущей к речке. В ранние, предутренние часы, когда едва лишь брезжит рассвет, карабкаться через пни и поваленные стволы, а затем идти по этой предательской тропинке, всегда очень скользкой от обильной росы, было делом весьма рискованным.

Алмазный прииск в джунглях

Быстро позавтракав, мы погрузились в лодку и отправились к прииску, до которого, как выяснилось, нужно было грести около двадцати минут. Мы плыли по узкому, извилистому руслу речушки, то и дело наклоняя голову, чтобы не задевать низко нависших над водой веток, и стараясь не напороться на торчащие коряги.

Братья сказали, что после неожиданного разлива речка снова начала сильно мелеть и скоро, видимо, нам придется ходить к месту работы пешком за целую милю по скользким тропинкам. Среди замшелых ветвей я видел причудливых ящериц, высовывающих свои длинные язычки, и зеленых игуан, которые быстро удирали при нашем приближении и сливались с зеленью листвы. Игуаны очень вкусны, и я постарался подстрелить одну из них. Звук выстрела потревожил пятнистую зеленую змею, обвившуюся вокруг лианы. Прежде чем я успел перезарядить винтовку, пресмыкающееся шлепнулось в воду.

- Гимадрали! - воскликнул один из братьев. - Очень опасная!

Лодка нередко застревала среди: густой массы опавших ветвей, и тогда я начинал действовать мачете, обливаясь потом. Все деревья были усеяны муравьями, злыми, больно кусающимися муравьями. Стоило только задеть какую-нибудь ветку, как на нас сыпались сотни ужасных маленьких созданий, укусы которых похожи на прикосновение раскаленных щипцов... На конец лодка пристала к берегу. Мы должны были преодолеть болотистую полосу ярдов в сто, пробираясь по колено в грязи и воде, прежде чем вскарабкались на крутой откос по намытой гальке.

Прииск представлял собой широкую впадину в центре открытой поляны, на расчистку и вырубку которой братья затратили немало труда и пота. Повсюду валялись срубленные деревья, некоторые из них уже начали превращаться в труху, изъеденные муравьями и термитами. Огромные черные муравьи сновали по бесчисленным ходам в отставшей коре, и, когда я постучал рукоятью мачете по стволу одного из поваленных гигантов, он зазвучал, как барабан. Когда осело облако древесной пыли, из ствола стремительно выскочил скорпион...

Старые, уже выработанные шурфы были заполнены тухлой водой, и надо было рыть новый шурф. Где именно нам нужно копать, было выяснено с помощью «лотка» - неглубокого железного противня около восемнадцати дюймов в поперечнике, с пологой воронкой в центре. Мы сделали пробную «прикопку» и бросили в лоток немного грязи и глины, а затем отправились к воде и принялись за промывку: слегка погрузив лоток в воду, начинали вращать его и потряхивать. Постепенно грязь и глина вымывались, а в воронке оставался лишь черный песок, мелкая галька и еще то, что старатели называют «монеты» или «индикаторы», - крошечные частички разрушенной вулканической породы содержащие яшму, турмалин, оловянный камень, магнетит, гранит и кварц.

Этих «индикаторов» было достаточно, и мы начали рыть шурф у подножия высокого дерева мора. На эту тяжелую работу ушло несколько дней. Сначала мы перерубили скрученные корни дерева, а когда оно угрожающе накренилось, спилили его, отступив на несколько футов от досковидных корней, служивших подпорками. Мы обрубили плотные лианы и стали пробиваться сквозь гранит и спрессованную, как камень, землю, вырыв шурф в двадцать футов глубиной и около тридцати футов в поперечнике. Укрепив его стенки стволами срубленных деревьев, мы работали, обнаженные до пояса, под палящим солнцем и только через неделю сняли всю пустую породу, добравшись до алмазоносных горизонтов.

В шурф все время просачивалась вода, и это сильно затрудняло работу. Тогда один из братьев отправился на лодке вверх по реке, чтобы взять напрокат помпу у владельца лавки в Курупунге. Его не было двое суток. За это время мы не многое сумели бы сделать в нашем шурфе, а начать рыть другой, где, возможно, мы снова наткнемся на воду, не было смысла. Поэтому я попытался уговорить братьев совершить рейд к расположенным неподалеку разработкам, где погибли десять старателей, но они не поддались на уговоры.

Я отправился один и оглядел место, но все шурфы там были затоплены. Потом мы все же откачали воду в одном из них, промыли кучу песка и нашли несколько мелких алмазов. Но чтобы уговорить братьев, мне пришлось потратить немало красноречия. Я говорил до тех пор, пока у меня не свело челюсти, и старался убедить их, что духи не имели никакого отношения к гибели десяти старателей. Очень возможно, что они умерли от какой-нибудь болезни, заразившись от летучих мышей, или чем-нибудь отравились (позже я узнал, что летучие мыши действительно были причиной их смерти).

Мы рыли шурф еще два дня, а потом принялись за промывку и просеивание. Приготовления оказались сравнительно простыми. Стенки шурфа надо было дополнительно укрепить бревнами. Кроме того, мы соорудили несколько бревенчатых помостов, расположенных друг над другом, чтобы можно было выбрасывать песок постепенно, передавая его с одного «этажа» на другой по мере углубления шурфа. Когда весь рыхлый песок был удален из шурфа, мы стали ждать, чтобы он наполнился грунтовой водой, а потом перебросили через яму два шеста для установки «грохотов».На шестах был закреплен желоб, называемый здесь «том», - продолговатый деревянный ящик, несколько напоминающий гроб и примерно такого же размера, но открытый с одного конца. Он располагался над самой водой слегка наклонно, так что его открытый конец был ниже закрытого. В пазы у открытого конца был вставлен лист железа с просверленными в нем отверстиями, а в воду погружен высокий ящик, привязанный как раз под нижним концом «тома» так, чтобы в него попадал тонкозернистый алмазоносный песок. Мы кидали лопатами в «том» крупные куски покрытого глиной кварца и песка, с силой терли их о лист железа с помощью инструмента, похожего на садовую мотыгу, и все время лили туда воду из сильно помятого ведра.

Крупные камни отбрасывались. Песок проходил через отверстия в железном листе и собирался в ящике под водой, откуда его сгребали в крепкие сверхпрочные медные сита и «просеивали», двигая сита в воде вверх и вниз. При промывке и просеивании исчезали остававшиеся частицы песка и глины, а в центре сита собирались более тяжелые минералы или металлы. На несколько дюймов выше уровня воды поперек шурфа мы перебросили еще два шеста, на которых можно было сидеть, и поднимали сюда мокрые сита, чтобы внимательно просматривать, нет ли в песке алмазов.

Просеивание оказалось делом утомительным, да и простоять весь день в грязной воде тоже не шутка, но что поделаешь. К концу этого дня мы намыли алмазов на восемь с половиной каратов, а когда переработали всю кучу песка, у нас оказалось приблизительно двадцать семь каратов, хотя ни один из камней не превышал полкарата. Все это было очень неплохо, учитывая затраченное на работу время. Для сильно истощенного района Курупунга такая добыча представляла исключение.

Начало было обнадеживающим, и мы принялись за второй шурф. Мне хотелось, чтобы промывка в нем была закончена до моего отъезд в Апайкву. Мы копали два дня, но на вторую ночь вода размыла стенки шурфа. После этого я весь день работал по пояс в воде, вгоняя крепящие бревна, пока помпа откачивала воду, с бульканьем текущую по шлангу. Вдруг стенка шурфа целиком осела, и в яму свалилась груда корней срубленного нами дерева мора, прижав меня к противоположной стенке.

К счастью помпа, обычно не очень надежная, на этот раз продолжала качать, а то бы я, безусловно, утонул, прежде чем братья успели бы зацепить веревками всю эту массу корней и немного оттащить их в сторону, чтобы я мог из-под них выбраться...

Змеи, пауки и аллигаторы

Он разжег обмазанную глиной печь, которая ужасно задымила, и дым вызвал панику среди жирных тараканов и жуков. По трухлявому бревну молнией скользнула ядовитая коралловая змея толщиной с карандаш. Под крышей зашевелились бесчисленные пауки, большие и маленькие. Особенно много было тарантулов. А между подпорками и гнилыми бревнами нашей хижины и в дуплистых деревьях вокруг лагеря скрывались еще более опасные пауки. Я знал, что их укус причиняет сильную боль и может вызвать серьезные последствия. Это были «черные вдовы» и черные водяные пауки, некоторые разновидности паука-волка и в особенности один вид из семейства ctenus, которого старатели называют «седым» пауком. Его можно узнать по белым полоскам на всех суставах длинных волосатых лапок. О пауках написано немало, но обычно их опасные свойства преуменьшаются. Однако на Амазонке я дважды был свидетелем смерти индейцев от укуса пауков, поэтому теперь принял меры предосторожности, взяв с собой соответствующую сыворотку. И хорошо сделал... У тех погибших индейцев вскоре после укуса появилось головокружение, тошнота и судороги, они жаловались, что им трудно дышать. Возможно, большую роль при этом играл также и страх. Один из них погиб через несколько часов после укуса, а другой умирал медленно. Глубокие ранки от укусов никак не заживали и в конце концов вызвали гангрену. Всё это промелькнуло у меня в голове, когда Гектор, поставив тесто и подкинув дров в огонь, устроился с книгой на койке, но в то же мгновение с криком выронил книгу - на его обнаженную грудь шлепнулся огромный изголодавшийся «седой» паук!

Гектор сбросил с груди это волосатое чудовище, отшвырнув его прямо на меня. Я тут же бросил чистить винтовку и в смятении вскочил на ноги, а мелькнувший в воздухе паук ударился о подпорку и свалился мне на плечо. В следующую секунду он уже был под рубашкой! Я тут же раздавил его, но он успел тяпнуть меня своими мощными челюстями в живот. Боль от укуса была ужасной... Не теряя ни секунды, я приготовил небольшую дозу сыворотки. Ранка уже вспухла и горела, меня здорово подташнивало, так что я должен был сесть.

Но через несколько минут сыворотка начала действовать, и тошнота прошла. На теле у меня были отчетливо видны два прокуса, они воспалились и кровоточили, кожа вокруг ранок вздулась и покрылась белыми волдырями, как при крапивной лихорадке. К вечеру я уже не испытывал никаких неприятных ощущений, кроме боли в месте укуса, но, не будь у меня сыворотки, мне было бы очень скверно. А если верить братьям, дело могло бы кончиться смертью.

Уже несколько ночей подряд я слышал, как в илистой грязи на берегу речки барахтаются аллигаторы, и прислушивался к их отчаянному реву во время схваток друг с другом. А раньше, когда речка еще не обмелела, я часто по дороге к прииску видел на отмелях поломанный тростник и комья ила и грязи высоко на стволах старых, мшистых деревьев. И вот как-то один из негров-старателей, по имени Перри, предложил мне поохотиться ночью на аллигаторов.

Перри сказал, что, когда он прошлый раз работал в этом районе, аллигатор сожрал его собаку и теперь он хочет свести счеты. Кроме того, он и его ребята, то есть старатели-негры, обожают великолепное блюдо из риса, бананов и хвоста аллигатора. Ночное время самое подходящее для охоты в джунглях, когда все обитатели сходятся к ручьям и озеркам на водопой. Надо только быть очень осторожным, а то превратишься из охотника в дичь.

Лодка едва двигалась, но, когда мы помогали жалобно воющему мотору веслами, дело шло гораздо лучше. Над лодкой был натянут брезентовый тент, и я приделал к нему противомоскитную сетку. Когда нашествие насекомых становилось совсем невыносимым, что обычно случалось по вечерам или ранним утром, мы со всех сторон спускали сетку и наслаждались относительным покоем.

Ленивый береговой бриз приносил ни с чем не сравнимый запах гниющей буйной зелени и приторный аромат восковых цветов лиан - отвратительное дыхание джунглей, густых, влажных, полных гниения и смерти и все же чем-то необъяснимо влекущих. Джунгли могут стать адом, могут замучить свою жертву, но есть в них нечто такое, что снова и снова влечет путешественника, и он возвращается туда всякий раз, пока наконец не случается неизбежное и от человека остается лишь груда обглоданных костей на какой-нибудь муравьиной куче. Лучше всего это назвать «зовом джунглей».

Ремонт лодочного мотора в полевых условиях

Но не прошло и часа, как начал шалить мотор. Он почти перестал тянуть и в конце концов заглох совсем. Я попытался снова завести его, но оказалось, что вышло из строя зажигание, а когда я вынул мотор из воды, чтобы осмотреть винт, то увидел, что одна из лопастей обломилась, видимо напоровшись на затопленное бревно. Здесь у некоторых деревьев древесина была твердая, как железо, и такая тяжелая, что тонула в воде, поэтому предательские коряги всегда грозили пропороть дно лодки. Чтобы починить мотор, мы вытащили нашу посудину на песчаный берег. У меня был набор миниатюрных инструментов. Я стал делать временную лопасть из латунной пластинки, которой раньше хотел заменить полоску пластмассы на прикладе моего ружья, но вдруг обнаружил, что потерял маленькую ручную дрель.

Я пользовался ею в Апайкве и давал ее там одному порк-ноккеру, чтобы просверлить отверстия для новых медных заклепок на рукоятке его мачете. И вдруг я со злостью вспомнил, что он не вернул мне дрель... А как без нее скрепить куски латуни, чем просверлить отверстия для болтов или заклепок? Сверла у меня остались, а дрели не было. Я начал пробивать дыры гвоздем, и дело шло хорошо, пока я возился только с тонкой латунной пластинкой.

Но совсем другое дело продырявить уцелевшую часть старой сломанной лопасти в месте ее соединения со ступицей. Она была гораздо толще и тверже латунной пластинки. Пришлось пробить гвоздем небольшие дырочки и вставить туда режущий конец четвертьдюймового сверла, а на другой конец надеть стальную муфту, чтобы при вращении сверло не вонзилось мне в руку. Потом Чарли начал усердно вращать сверло, зажав его плоскогубцами, а я что есть силы давил на него сверху. Сверло, совсем новое и острое, врезалось в металл, но это была самая медленная и трудная «механика», за которую я когда-нибудь брался. Мы работали несколько часов, прежде чем добились ощутимых результатов. Если бы тот тип в Апайкве, не вернувший мне дрель, услышал все слова, какими я его честил, то его грязные уши покрылись бы сплошь волдырями. За целый день мы сумели просверлить всего два отверстия. Конечно, лучше бы сделать три или четыре, но мы уже были сыты по горло и решили, что хватит и двух. Прикрепить латунную пластинку уже было не трудно. Чтобы не соскочили гайки, я заклепал концы болтов. Но видимо, то же самое бревно, которое сломало лопасть, погнуло также и ось, и, хотя починенный винт работал теперь исправно, он косо сидел на оси и сильно качался.

Когда я завел мотор, он начал подпрыгивать, так что пришлось наполовину сбавить обороты. Но по крайней мере его сила осталась прежней. Потом я обнаружил течь в баке с горючим... Я ее заделал и тут же дернул за пусковой шнур, но он лопнул. Когда мне все же удалось завести мотор, он начал чихать и плеваться, пришлось разбавлять горючую смесь. В это время маслом залило свечу. Я стал вынимать ее, обжигая пальцы, и уронил в воду... Пока я выуживал и сушил ее, а потом заводил мотор, который хотя и с перебоями, но все же работал, уже не было смысла отправляться в путь в этот день.

Буйная жизнь джунглей

Мы плыли на юг, река постепенно суживалась, джунгли подступали все ближе и становились все мрачнее и гуще. Много дней подряд мы плыли среди зеленой чащи и ни разу не видели ни единого живого существа крупнее птицы и ни одного красочного пятна. Стояла жуткая, гнетущая тишина. Но это было только днем. С наступлением ночи подымался настоящий бедлам и джунгли не замолкали до рассвета. Изредка нам попадались дикие сливы и бананы, иногда - несколько спелых папай или манго. Обычно же те орехи и фрукты, что мы видели, росли на верхушках очень высоких деревьев и были доступны лишь птицам, обезьянам и ящерицам.

Но иногда, после долгих однообразных дней, мы вдруг оказывались среди буйных красок и бьющей ключом жизни. Казалось, что мы перешли какую-то невидимую границу и попали в совершенно иной мир, в настоящие джунгли, как их представляет большинство людей, сверкающие щедрыми красками, с роскошными цветами, дремлющими среди темной зелени, и с неумолкаемым гомоном великолепных ярких птиц. На низких ветках сидели длинношерстные обезьяны коаита и печальными глазами внимательно и серьезно разглядывали нас, пока им не приходила в голову мысль об опасности, и тогда они пускались в позорное бегство.

На таких участках миниатюрные обезьяны сэкивинки нередко следовали за нашей лодкой целые мили. Они свистели, пронзительно визжали, бросались в нас орехами и ягодами, ветки трещали по всему лесу, когда эти бесстрашные орды прыгали с дерева на дерево. Среди путаницы лиан раскачивались странные лохматые паукообразные обезьяны, а по стволам шныряли белки, прячась в дуплах. Но такие оживленные участки попадались редко, и мы, в конце концов, снова оказывались в безмолвных, как могила, джунглях и продолжали плыть среди уже привычного для нас однообразия.

Уход за снаряжением в джунглях

 Оружие и снаряжение портилось от сырости. Я густо смазал патроны к моей винтовке, но ружья было почти невозможно уберечь от ржавчины, особенно стволы. Кожа покрывалась зеленой плесенью, швы начинали гнить, несмотря на все принимаемые меры. Мы постоянно чинили свои гамаки, а я так сильно потел, что приходилось ежедневно менять носки и брюки. А так как брюк у меня было только две пары, я стирал их каждый вечер.

С рубашкой хлопот не было. Если я ночью замерзал, то надевал свою тиковую куртку. Нередко после особенно основательной стирки я оставался в одной лишь этой куртке, ожидая пока что-нибудь высохнет. Свои сапоги я смазывал постоянно. Они мне уже неплохо послужили, но самое главное было еще впереди. Нам предстояло порядочно пройти пешком по очень нелегким дорогам. Стирка моя всегда забавляла Чарли. Лично он снимал свои грязные шорты только в определенных случаях. Каждое утро он входил в воду у берега и плескал на голову и лицо несколько пригоршней воды, но даже и тут почти никогда не снимал своей рваной рубахи.

Как-то я дал ему кусок мыла и посоветовал выстирать рубашку, пока она совсем не истлела на нем, а когда вернулся к реке, то увидел, что он тщательно мылит рубашку, не снимая ее, а потом смывает пену, окунаясь в реку. После этого я уже не давал ему советов.

В реке было много всякой живности, иногда очень опасной, и с нами постоянно что-нибудь случалось. Часто огромные рыбины неожиданно выпрыгивали у самой нашей лодки, а однажды в воздух взлетела двенадцатифутовая рыба-пила - извивающаяся серебристая стрела в сверкающих каплях воды - и чуть не потопила лодку, когда плюхнулась обратно в реку. Один удар ее страшного отростка мог бы разрубить человека пополам...

В Илливе было множество крупной рыбы - арапаимы, рыбы-кота и особенно рыбы-пилы. Как-то вечером я делал записи в блокноте. Мы остановились на ночевку, в котелке варился ужин. Чарли старался вытащить «чиго» из-под вывернутых пальцев на ногах, пока эта нечисть не успела отложить под кожу яички.

Злые челюсти

Погрузив в лодку мясо тапира, я вернулся к тому месту, где лежала змеиная кожа, чтобы сделать снимок, и попал в беду. Стараясь найти лучшую позицию для съемки, я не замечал, куда ставлю ногу, и, лишь когда из кочки, на которой я стоял, потоком хлынули двухдюймовые муравьи понопонари, я понял, что наступил на муравейник!

Они мигом облепили мои сапоги, и я начал яростно отбиваться. Мне удалось разделаться почти со всеми. Я быстро отскочил в сторону, но один муравей остался у меня на ноге (он пролез через дырку в брюках) и вскоре очутился под рубашкой, добравшись затем до подмышки. Злые челюсти вонзились в кожу, прежде чем я успел придушить муравья. Страшная боль пронзила мне руку и бок, растекаясь по телу жидким огнем. Через несколько секунд под мышкой у меня вздулся волдырь с небольшое куриное яйцо. Когда я наконец раздавил этого бандита, другой муравей тяпнул меня через дырку в брюках! И одного такого укуса хватало с избытком, а два - это уже было настоящее проклятие! Я что есть силы помчался в лагерь и тут же принял сильную дозу лекарства. Всю ночь я лежал в гамаке словно полумертвый. Меня бросало то в жар, то в холод и все время рвало. Но к утру опухоль уменьшилась, и лихорадка прошла. Я чувствовал себя вполне здоровым, если не считать головной боли.

Пираньи

Послышался плеск воды. Это через заводь пробирался пятнистый олень. Вода едва доходила до его впалого живота, и по тому, как медленно он передвигался, я понял, что какая-то сила тянула его назад, - возможно, у него была сломана нога. Его широко раскрытые глаза налились кровью и застыли от боли и ужаса, а кругом в воде носились сверкающие серебряные стрелы. Пираньи! Я слышал, как щелкают их дьявольские зубы, рвущие тело беспомощного животного. Каждая капля крови, падавшая в воду, усиливала ярость хищников.

Однако олень не сдавался. Он отчаянно боролся, стараясь выбраться из воды, и шел прямо на меня. Я уже собирался выстрелить ему в голову, чтобы прекратить его страдания, но он вдруг поскользнулся и скрылся под водой. Вода закипела и забурлила, когда хищники стали крутиться и прыгать вокруг своей жертвы. Грязь и кровь смешались в этом водовороте. Но пока я посылал бессмысленные проклятия, олень собрал последние силы и вновь показался над водой. По его израненной голове струилась кровь, глаза остекленели, и сквозь свисающие полоски кожи и мяса виднелась кость.Я выстрелил, олень упал, и совершенно обезумевшие рыбы превратили воду в кровавую пену. Они носились во все стороны, отчаянно терзая труп. Чарли не мог примириться с потерей такого количества вкусного мяса. Он прикрепил веревку к рукоятке своего мачете и метнул его так, что лезвие глубоко вошло в тушу как раз под лопаткой. Чарли вытащил на берег то, что осталось от оленя, и вместе с ним десятка два рыб, мертвой хваткой вцепившихся в труп.

Глядя, как бьются эти хищники, и как они щелкают своими страшными, огромными для их небольшого тела челюстями, я понял, почему у многих встреченных мной старателей не хватало пальцев на руках и ногах. Чарли отшвырнул этих пучеглазых рыб обратно в воду, а тех, что туда не долетели, я изрубил ножом. На Курупунге Перри рассказывал мне об одном своем приятеле, который однажды утром, ловя рыбу, выпил больше, чем надо. Он уснул, рука у него свесилась в воду, и пираньи вмиг обглодали ее до костей. Ужасная боль вывела его из оцепенения, и он увидел свою искалеченную руку. Это его так потрясло, что он стал заикой на всю жизнь.

Моя догадка оказалась верной: у оленя действительно была сломана нога. И не только сломана, но и крепко зажата капканом, какие обычно ставят индейцы. Вероятно, кровь, капавшая из головы тапира, привлекла в это место рыб, и олень был захвачен врасплох как раз в середине водоема. Чарли отрезал от его туши заднюю часть, потом заднюю часть тапира, и мы ушли с этого злосчастного ручья.

Муравьи были подлинными владыками джунглей

Чарли вдруг остановил меня, предостерегающе подняв руку. Мы стояли на краю чащи, и я увидел перед собой движущийся живой ковер. Черный блестящий поток переливался через поваленные деревья, листья, наросты на стволах, спускаясь в понижения и переваливая через груды камней или обтекая их с двух сторон.

Муравьи! Миллионы и миллионы муравьев. Шум от их движения был похож на громкое шуршание сухих листьев... Я наблюдал, как они приближались к мелкому ручейку, преградившему им путь. Передние остановились, в панике заметались во все стороны, но напиравшая сзади армада столкнула их в воду. Тысячи муравьев барахтались в воде, а остальные продолжали двигаться прямо по их телам, безжалостно прокладывая себе путь по этому «мосту» из трупов...

Да, муравьи были подлинными владыками джунглей. Они двигались к своей неведомой цели, неведомой по крайней мере для меня, и никакие преграды не могли остановить этого движения. Они пожирали все на своем пути, оставляя за собой широкую полосу голой земли. Там, где они прошли, не было видно ни одного ореха, ни одной ягоды, только пустая шелуха. Кое-где лежали небольшие кучки перьев, обглоданные останки птиц, змей и яичная скорлупа. Все, что попадалось им на пути, было обречено на смерть...

Это были не те маленькие муравьи, какие досаждают нам в Англии во время пикников, забираясь в одежду и пищу, а настоящие гиганты длиной больше двух дюймов. Они отличались замечательной дисциплиной. Это была не просто орда опустошителей. Это шла организованная армия с разведчиками во главе колонны и по флангам. Авангард и арьергард составляли муравьи-солдаты с особенно мощными челюстями, а между ними шли муравьи-рабочие, и каждый из них тащил муравьиное яичко, кусочек листа или еще что-нибудь.

В Бразилии такое нашествие муравьев называется марабунта (а в Британской Гвиане так называют особенно злую разновидность ос). Это страшное слово всегда вызывает ужас у рабочих плантаций и сборщиков балаты, потому что марабунта несет с собой горе, разрушение, болезни и нередко гибель. Мне приходилось читать зловещие рассказы о марабунта, этом невероятном живом потоке, нередко достигающем нескольких миль в ширину и многих миль в длину. В Африке тоже можно встретить это необъяснимое чудо. Даже слон обращается в паническое бегство перед неутомимым потоком, несущим смерть всему живому...

Колонна, которая двигалась перед нами, была сравнительно небольшой, шириной всего в несколько ярдов, и, вероятно, представляла собой лишь один отряд из многочисленных сил, находившихся где-то на юге. Я надеялся, что нам повезет и мы не столкнемся с ними. Я невольно отпрянул от этой муравьиной орды, зацепился за какую-то свисающую лиану и шлепнулся прямо на пучок острых колючек, торчащих из трещины валяющейся на земле замшелой ветки.

Сказочные красоты тропического леса

И тут мы опять попали в один из тех загадочных уголков, где вдруг кончалось мрачное однообразие и джунгли преображались. Здесь снова появились яркие неожиданные краски, гирлянды цветущих лиан и множество восковых цветов с опьяняющим ароматом.

Кое-где на речушках из мерцающей воды выступали маленькие островки, густо заросшие травой. Их берега окаймлял тростник и стройные склонившиеся пальмы - маникола, аварра, кокорита, и высокие восковые пальмы с зубчатыми листьями, почти незаметными среди густой листвы таких гигантов джунглей, как гринхарт, мора, уаллаба, пурпурен. Низко над водой широко раскинули свои огромные листья пальмы трули, а пушистые симири (акации) еще больше сгущали тень.

Обезьянки коаита щурили свои задумчивые глаза. Причудливые зеленые ящерицы мелькали среди листвы, почти сливаясь с ней, или застывали на пятнистой коре деревьев. Рыжие обезьяны-ревуны возбужденно прыгали и суетились, глядя вниз сквозь листву и скаля зубы с преувеличенной свирепостью. Ярко сверкало желто-красное оперение туканов, которые сидели высоко на ветвях, поводя своими фантастическими клювами, а неугомонные попугаи ара с хриплыми криками носились в разные стороны, поблескивая золотистыми, алыми и синими перьями или же темно-малиновыми с желтыми и фиолетовыми искрами.

Черно-желтые американские иволги с любопытством выглядывали из своих висячих гнезд среди ветвей великолепных жакарандовых деревьев, усыпанных цветами, и повторяли каждый услышанный звук. Юркие паи-пайи порхали с ветки на ветку, а над головой кружились стаи ярко-зеленых попугаев, Весь лес оглашался торжественным «звоном» птицы-колокола. Среди буйной зелени, как снежинки, кружились белые цапли. Гигантские белоснежные аисты ябиру - нелепые создания шести футов в высоту с блекло-розовой шеей и длинным черным копьевидным клювом - сидели на нависших над водой ветвях, оглашая воздух жалобными криками.

Весь этот шум и гам утомлял, но слушать его было приятно. Проплывая мимо густых зарослей, я вдруг увидел пугливого оленя. Он насторожился, прислушиваясь к малейшему шороху: ведь всюду была смерть, она подкрадывалась к нему на пружинящих стальных лапах. Везде была жизнь, видимая и невидимая. Капибара - крупный красновато-коричневый грызун с головой крысы и телом огромной морской свинки - с шумом плюхнулась в воду, когда наша лодка приблизилась к излучине. Она поплыла под водой, оставляя за собой пузыристый след.

За какие-нибудь десять минут мне встретилась дюжина самых разнообразных змей: здесь были зеленые древесные удавы, коралловые змеи с красными и черными полосками, попугайные змеи, свернувшиеся клубком среди корней у самой воды. А однажды встретилась великолепной расцветки камуди, дремавшая на стволе дерева, наклоненного над водой. Она совсем сливалась с пятнистой корой, так что мне пришлось очень пристально вглядываться, чтобы различить в рассеянных солнечных бликах ее страшные кольца.

На лодке сквозь дремучие джунгли

Время здесь было потрачено не зря! Но это место сразу потеряло для меня привлекательность, когда я обнаружил у себя под брюками множество пиявок. Несколько штук прицепилось также к худым ногам Чарли. Мы избавились от пиявок, посыпав их солью, и снова пустились в путь. Река была спокойной, и мы могли не включать мотора.

Вскоре речка начала суживаться. Теперь в отдельных местах ее ширина почти не превышала двадцати футов. Джунгли смыкались все плотнее, и наконец ветви деревьев сплелись в сплошной полог, через который с трудом пробивался дневной свет. Мы пробирались сквозь такой жуткий лабиринт, какого мне еще не доводилось видеть. Нередко нам приходилось прорубаться сквозь петли лиан и плотную завесу ветвей, полностью преграждавших путь потоку воздуха, насыщенного парами. Везде стоял запах гнили и разложения.

Над водой угрожающе наклонились огромные стволы с гнилой сердцевиной. От некоторых осталась лишь оболочка, скрипучая шелуха, готовая рассыпаться на куски и рухнуть при первом же порыве ветра. Прежде, на открытом пространстве, мухи и комары не так уж докучали нам, но теперь они носились целыми тучами, а наша противомоскитная сетка сильно изорвалась, цепляясь за разные сучки и колючки, и теперь мало помогала. Воздух был гнилой и нездоровый, пропитанный ароматом каких-то противных растений, поднимающихся из илистой грязи.

Мы проплывали по безрадостным местам, где погибшие деревья, словно унылые бесцветные скелеты, поднимались из ила и песка. Неподвижные ветки без листьев, перекрученные корни. Иногда поваленные стволы перегораживали речку. Молодые деревца изнемогали под тяжестью лиан. Их стволы, покрытые белыми струпьями, были изъедены сыростью и гнилью и усеяны муравьями. С высохших ветвей клочьями свисала кора, а внизу, у мертвых корней, из липкой грязи с тихим звуком поднимались разноцветные пузырьки газа. На поверхности они лопались, и тогда мелкие затхлые лужи окрашивались всеми цветами радуги.

Над самой водой, словно клубок питонов, свисали ветки с жесткими темно-зелеными листьями, над которыми роилась злая мошкара. Кривые корни были погружены в слегка колышущуюся отвратительную жижу. Из нее поднимались пузырьки газа, производя какие-то странные булькающие звуки. С пестрых красновато-коричневых ветвей в илистую грязь падали спелые стручки и лопались, едва коснувшись земли. Временами из-под какого-нибудь поваленного ствола срывались стайки небольших серых летучих мышей и тут же уносились в чашу, где мгновенно исчезали, сливаясь с пятнистой корой и лишайниками.

Мухи кабури сплошь облепили противомоскитную сетку. Они без особого труда проникали сквозь ее истлевшие ячейки и кусали до крови. Тогда в отчаянии мы накрывались с головой брезентом и включали мотор, не обращая внимания на затопленные стволы и предательские плавучие обломки и сучья. Мы направляли лодку через проходы, а там, где пути сквозь заросли не было, мы его прорубали. Гул мотора разносился по зловещим безмолвным джунглям на многие мили и, отраженный со всех сторон эхом, постепенно оживлял берега. Зашевелились аллигаторы, почти незаметные среди травы, покрытой пеной.

Сквозь густые и темные заросли скользили, разворачивая свои кольца, змеи. По берегу, извиваясь, ползла лабария, а в реке среди плавающих растений показалась черная водяная змея. На покрытом слизью камне, свернувшись в клубок, неподвижно лежала настороженная линария, сверкая своими маленькими глазками. Эта змея такая опасная и быстрая, что ее боится даже смертоносный бушмейстер.

Когда открытый участок реки кончался и впереди был непроходимый хаос перекрученных ветвей, мы вытаскивали лодку на берег и начинали прорубать себе путь, пока снова не появлялась открытая вода. И так было десятки раз. Нам гораздо чаще приходилось брести по колено в воде и грязи, чем плыть в лодке. Это был ад! Теперь я уже не был обнажен до пояса, несмотря на духоту. Я надел куртку, а к полям наших шляп мы прикрепили накомарники, сделанные из противомоскитной сетки, и обвязали их вокруг шеи. Только так можно было спасти глаза от мух кабури.

С утра до ночи я не просыхал от пота и не мог уберечь руки и плечи от синяков и ушибов, да и Чарли был весь истерзан, несмотря на его загрубевшую кожу. Я потерял всякое представление о времени. Мы тащили, волокли, брели, рубили ветки, потели и ругались. Каждый пройденный ярд был победой, и мы все же двигались вперед. Но приходилось больше перетаскивать лодку волоком, чем тянуть ее по воде на веревке, прорубаясь сквозь сплетение ветвей. Нам случалось переваливать через возвышения, используя корни деревьев как ступеньки. Но они нередко оказывались гнилыми, а земля вокруг них была размыта последними дождями, так что корни не выдерживали, и мы скатывались вниз.

Часто нам приходилось ползком пробираться под стволами поваленных деревьев, и, если лодка там не проходила, надо было подвешивать блок и переволакивать ее через бревно. Мы ощупью пробирались по узким лощинам среди густого кустарника и папоротника чуть ли не в рост человека. А в тех местах, где извилистые речки, по которым нам время от времени удавалось плыть, впадали в долины с крутыми склонами, нам снова приходилось доставать блок и веревки. Иногда веревка лопалась или слетал блок, лодка с грохотом падала в густые заросли, мы падали вместе с ней, образуя клубок из рук, ног и колец верёвки. И всегда здесь оказывались лианы или скрытые корни, за которые мы непременно цеплялись, особенно я. А тут еще постоянный страх, как бы не наступить ногой на змею.

Иногда мы по пояс проваливались в ямы с застоявшейся водой. Они были скрыты густым кустарником, так что их нельзя было заметить вовремя. Местами нам приходилось ползти. Мы скользили по бурому ковру мокрых прелых листьев, откуда выползали тысячи свирепых муравьев и кусали нас. Острая трава резала руки, а сломанные сучья рвали одежду и тело. Если, поскользнувшись, ты необдуманно хватался за свисавшую лиану, она тут же рвалась, и тебе лишний раз приходилось падать в грязь или колючий кустарник.

За что бы мы ни схватились, все было гнилым или кишело муравьями и многоножками. Однажды скорпион укусил Чарли в левую пятку, но его жало не смогло проникнуть сквозь толстую, жесткую кожу. А ведь он мог вцепиться не только в пятку... Но все это было не так уж страшно. Нужно было напрячь все силы, ведь такая трудная дорога не будет длиться вечно. Добираясь до воды, мы наскоро латали лодку, спускали ее на воду и шли следом за ней, потому что в речке бывало слишком мелко и мы не могли увеличивать осадку суденышка. А когда мы достигали более глубоких мест и могли наконец-то сесть в лодку, содрав с себя отвратительных пиявок, почти всегда оказывалось, что русло реки так сильно забито водяной растительностью, что нельзя было воспользоваться мотором. И мы принимались грести.

В воде я все время боялся нападения ската, не забывая того случая на Курупунге. А пока я думал о скате, меня раза два ударил током электрический угорь! Все это очень выматывает нервы, когда не знаешь, какое очередное потрясение тебя поджидает: ужалит ли тебя в ногу змея, или из сумрачного леса вдруг появится анаконда и обовьет тебя своими кольцами. Не знаю, беспокоило ли все это Чарли. По его виду этого нельзя было сказать. Он ко всему относился спокойно и, не задумываясь, брел босиком по воде.

Наконец мы вышли к такому участку, где речка намного расширялась, но, видимо, где-то поблизости она была просто подпружена. После бесконечного мрака джунглей открытая вода дала нам хотя и короткую, но очень приятную передышку. Спокойная гладь реки сверкала под лучами солнца, гигантские стрекозы парили в воздухе или стремительно носились над водой, слегка касаясь ее крыльями. Но дальше снова надо было прорубать себе дорогу, потому что деревья здесь стояли сплошной стеной, и мы никак не могли протащить лодку. Иногда между могучими стволами не мог бы протиснуться и худой человек, а я был не таким уж худым, хотя и сбросил уже больше тридцати фунтов, если судить по болтавшимся брюкам.

Спустя некоторое время мне все же удалось включить мотор, и, когда его гул нарушил относительную тишину, впереди за возвышением послышались громкие всплески и неожиданный рев аллигаторов... Но когда мы туда подъехали, я увидел, что это со дна реки поднимается огромная скала, покрытая зеленым мхом. Она разделяла поток на две струи, и течение в этом месте становилось угрожающе быстрым. Сильное течение неожиданно подхватило нашу лодку, завертело ее и мгновенно понесло по узкому проходу мимо скалы навстречу затягивающему водовороту! Мы включили мотор на полную мощность и стали отчаянно грести, чтобы не попасть в этот бурлящий котел. Нам удалось выбраться в спокойные воды, но дальше речка опять сузилась и деревья снова сомкнулись над нашими головами, почти не пропуская солнечных лучей. Аллигаторов в этом месте было видимо-невидимо. Они были повсюду. На илистой пойме среди корней деревьев и в узком русле речки. Сотни аллигаторов, напуганные гудением мотора, с ревом выползали из прибрежной слякоти и, налезая друг на друга, спешили к воде.

Нельзя сказать, что меня радовала перспектива плыть среди аллигаторов, но, судя по всему, нам больше ничего не оставалось. Крикнув Чарли, чтобы он убавил обороты, я достал винтовку и стал пробираться к носу лодки. Но вместо того чтобы сбавить ход, Чарли неожиданно включил мотор на полную мощность, и лодка рванулась вперед. Повернувшись к нему, я осыпал его всеми ругательствами, какие только существуют на свете, а лодка в это время врезалась носом в барахтающуюся массу. Я чуть не свалился за борт. Теперь Чарли сбавил ход и схватил весло. Он вскочил и стукнул по спине ближайшего аллигатора, отчего лодка угрожающе запрыгала. Уже не было времени прицелиться как следует. Я разрядил всю обойму в ревущих чудовищ, стараясь попасть в сверкающий белый живот. Скопление стало рассеиваться. Аллигаторы метались во все стороны, они были буквально и под нами и над нами. Одни подныривали под лодку, а другие пытались забраться в нее. Колотя хвостами по воде, они обливали нас с ног до головы, а одно чудовище ухватилось своими челюстями за планшир у носа лодки, угрожая раздавить его, как яичную скорлупу.

Я выстрелил ему в глаз, и, когда аллигатор перевернулся вверх брюхом, все остальные бросились разрывать его тушу. Высоко в воздух взлетали брызги, окрашенные в малиновый цвет. Вода вокруг кипела. Но вот в массе аллигаторов появился какой-то просвет, Чарли оттолкнулся веслом о спину одного из них и дернул за пусковой шнур. Когда заревел мотор и лодка ринулась вперед, я растянулся на скамье. Но передышка была недолгой... Сидевший на руле Чарли, на лице которого снова появилась улыбка, объезжал нависшие над водой кусты, мешавшие нам смотреть вперед. В этот момент с раздирающим треском начало валиться какое-то дерево, однако на полпути было задержано лианами и повисло на их узловатых нитях. Но оно всем весом навалилось на другое дерево, сломав его у самых корней. Дерево резко наклонилось, его ветви, свисавшие в воду, взметнулись вверх. Мы не успели предотвратить опасность, и лодка врезалась в массу ветвей. Толстая упругая ветка хлестнула меня по груди. Лодка продолжала двигаться вперед и прижимала меня к ветке все больше, отгибая ее назад. Мне надо было или пригнуться, или выпрыгнуть за борт. Я пригнулся, стараясь не выпускать ветку из рук, чтобы не хлестнуть Чарли, но она была слишком упругой и тут же вырвалась из моих влажных ладоней. Чарли заметил ее и быстро пригнулся, а ветка просвистела у него над головой и ударила по бензобаку мотора!

С чмокающим, раздирающим звуком часть борта, к которой крепился мотор, откололась, мотор шлепнулся в воду и исчез, оставляя за собой пузыристый след! О том, что мы когда-то обладали механическим транспортом, теперь напоминал только полупустой бидон с бесполезным уже бензином да расходящиеся по воде блестящие маслянистые пятна...

Пешком через зеленый ад

С востока на запад на многие мили непрерывно тянулось ущелье. Его нельзя было обойти. Оставалось только перебраться через него по одному из поваленных деревьев, которые образовали нечто вроде мостов, правда очень ненадежных. Ширина ущелья не превышала в некоторых местах тридцати футов и нигде не была больше ста футов. Но ущелье обрывалось почти отвесно, и внизу, на глубине тысячи футов, бурлила и пенилась вода...

Мы выбрали самое широкое бревно в наиболее узком месте ущелья - огромный ствол моры диаметром около восьми футов. Но когда я с опасением ступил по нему несколько шагов, мне уже не казалось, что мы сделали хороший выбор. Мокрая кора на стволе расслоилась и отстала, она крошилась у меня под ногами, обнажая скользкую гниль. Посередине ствола тянулся какой-то выступ, который я сначала не заметил под корой. Обнаженные участки были очень скользкими и опасными, так что я осторожно вернулся назад и разулся. Это был первый случай, когда обувь оказалась помехой.

На плечах у меня был тяжелый тюк, винтовка и всякое другое имущество, так что потребовалось собрать все свое хладнокровие, чтобы пойти по бревну вслед за Чарли, и мне пришлось пережить несколько ужасных мгновений, прежде чем мы перебрались на другую сторону. Теперь перед нами подымалась плотная стена джунглей высотой в двести футов - самый густой и мрачный барьер из всех, какие я до сих пор видел. В могучем великолепии стояли огромные чешуйчатые гринхарты, красновато-коричневые уаллабы, пурпурен, гигантские моры с корнями-подпорками, врастающими в ствол. Сильвербалли, суари, симири, кастанья и десятки других, менее известных деревьев изо всех сил старались вырваться к свету из крепких объятий цветущих лиан. А между деревьями над самой землей тоже был сплошной лабиринт ползучих и стелющихся растений. Некоторые из них были тонкие, как усики, другие толще, чем те молодые деревца, которые они душили.

Были тут и какие-то удивительные деревья, напоминающие мангры, с такими же причудливыми, воздушными корнями. Но если у мангров корни кривые и твердые, то у этих деревьев они были не толще цветочного стебелька... Мхи и паразиты плотно усеяли пестрые ветви, а среди хаоса ползучих растений между деревьями буйно росли адиантумы - роскошные папоротники с вполне невинными на вид листьями, заканчивающимися острыми колючками. Я понял, что нам придется порядочно попотеть и потерять уйму драгоценного времени, чтобы пробиться через эту чащу.

Вокруг пальм, покрытых мхом, росли какие-то кусты с острыми, как иглы, колючками до четырех дюймов в длину, а с деревьев свисали лианы с изогнутыми шипами, которые рвали тело, словно зубья пилы. Когда мы шли по опушке этих зарослей, по одежде и голому телу хлестала острая, как лезвие бритвы, трава. Не видно было ни тропы, ни даже следов каких-нибудь животных. Мы преодолели около мили, прежде чем появился какой-то намек на просвет. Деревья поредели, но подлесок был все таким же густым. Мы начали прорубаться сквозь него и, насколько я мог судить, к полудню продвинулись примерно футов на пятьдесят. Да, пятьдесят футов за два часа или даже больше...Это была адская работа. Да еще на каждом шагу нас подстерегали всякие неожиданности. Тонкие молодые деревца дюйм или два толщиной тупили лезвие мачете. От этой рубки перенапрягались все мускулы от кисти до плеча, словно вы рубили железные прутья. Стоило ударить с размаху по какому-нибудь толстому мясистому растению, как в лицо с силой летели брызги вонючего красного сока и целый ливень серебристых хлопьев. Однако у Чарли дела шли лучше, чем у меня. Ползучие растения, за которые я то и дело цеплялся, почти не беспокоили его. Шипы и колючки, которые рвали мне сапоги, ни разу не поранили его босых ног, и, пожалуй, только острая трава причиняла ему некоторые неприятности.

Сплав на плоту по реке в тропическую бурю

Ветер шевелил листья пальм, окаймлявших озера. Здесь были самые разнообразные виды пальм: кокоритовая, туру, акьюру, аварра и широколистная трули. Стройные маниколы грациозно склонились над самой водой, укрыв в своей тени гигантские плавающие лилии и другие водяные растения. Мы обогнули самое крупное из озер и направились к бурной Мапуэре. В тростниковых зарослях стремительно носились маленькие птички. Сверкающие яркие комочки - красные, зеленые, желтые, черные - настоящие живые драгоценности на темно-зеленом и буром фоне среди пятнистых теней. Широкая река текла в низких илистых берегах и была усеяна множеством мелких островков со стройными восковыми пальмами.

Мы устроили лагерь на берегу выше илистой поймы, радуясь возможности немного отдохнуть. Больше всего нас заботила постройка плота, но сначала надо было как следует подкрепиться. Река вздулась, и казалось, что опять вот-вот мог начаться дождь. Тучи на небе все темнели, духота становилась гнетущей и воздух зловеще неподвижным. Мы принялись сооружать плот в том месте, где деревья близко подступали к берегу, оттесняя заросли тростника. Для этого мы выбрали стволы уаллабы и крэбвуда, скрепив их поперечными бревнами, связанными гибкими лианами. Из шестов мы сделали навес и покрыли его листьями трули, а на плот набросали толстый слой листьев и травы. На одном конце отгородили нечто вроде миниатюрного загона, служившего нам багажным отделением. На борта его можно было положить уставшие ноги. Из молодого дерева мы вырезали широкое рулевое весло, прочно прикрепили его к плоту и взяли с собой целую кучу крепких шестов. Течение Мапуэры было быстрым, и ее уровень мог еще подняться. Поэтому мы покрепче привязали плот двадцатипятифутовым остатком манильского каната. После полудня работа была закончена, и мы подтащили плот к берегу, к самой воде. Теперь надо было запастись свежим и копченым мясом, а по возможности и фруктами. Среди влажного мха валялись орехи сури и шелуха орехов кастанья. У края леса росли саподилльи и бананы с зелеными плодами, а на одной маленькой полянке мы обнаружили дикий сахарный тростник. Потом нам удалось подстрелить оленя. Мы разделили его тушу на четыре части, погрузив на плот вместе с двумя гроздьями бананов и маленькой кучкой орехов. Чарли выкопал из грязи несколько плоских камней, чтобы можно было раскладывать костер на плоту, и мы насобирали сухих дров. Когда все было погружено, мы разожгли огонь на берегу, чтобы закоптить часть оленины, пока ее не испортили мухи. Но тут начался дождь, и костер погас.

Низко, почти над самыми деревьями, нависли черные тучи. Стало совсем темно. Мы перебрались на плот и отвязали причальный канат. В это время раздался страшный удар грома. Начиналась гроза. Небо прорезала молния, зашумел тростник, закачались верхушки деревьев. По воде пробежала легкая рябь. Но потом сила ветра начала угрожающе нарастать, пока его громкий вой не заглушил наших голосов. В воздухе замелькали обрывки пальмовых листьев и тонкие веточки. Деревья клонились под бешеными порывами ветра, а через бревна плота катились бурые волны.

Дождь превратился в шипящий ливень. Раздался еще один оглушительный удар грома, и потом снова клубящиеся облака разорвала молния. Потоки косого ливня хлестали что есть силы, с корнем вырывая тростник или прибивая его к земле. Сквозь завесу дождя ничего нельзя было разглядеть уже в нескольких ярдах. Вой ветра почти заглушал громкие крики птиц, улетающих от реки. Река вздувалась на глазах, заливая пойму. Вода уже окружала плот со всех сторон, и его несло к крутящемуся водовороту.

Мы как могли орудовали шестами. На нас давно уже не было сухой нитки, первый же порыв бури промочил нас до костей. Уровень реки все поднимался. Жадный поток заливал корни деревьев, ломал ветки. Волна подняла плот и в хаосе грязной пены понесла к середине реки. Поток подхватил его, завертел, и набежавшая крутящаяся волна смыла почти все шесты и запас топлива вместе с орехами, олениной и фруктами. Почти вся трава, служившая нам подстилкой, тоже была смыта, и на один страшный миг мне даже показалось, что волна уносит наше оружие и тюки, хотя я принял все меры предосторожности, связав все веревкой и прочно прикрепив к бревнам.

Мы держались за плот изо всех сил. Он бешено прыгал и крутился, бревна терлись друг о друга, и казалось, что веревки вот-вот лопнут. Однако мы сделали все на совесть, и они пока держались. Но бог знает, сколько времени они еще продержатся... Навес слегка защищал нас от ярости бури. Мы сидели согнувшись, надеясь, что буря стихнет. И вскоре она действительно стихла, так же внезапно как и началась. Ослабел дождь, прояснилось небо, ветер неожиданно утих, и плот теперь уже так не качало и не швыряло. Крутящийся поток уносил его, почти не захлестывая волной.

 Отталкиваясь шестами, мы плыли по узкой протоке, внимательно следя за аллигаторами, притаившимися среди поваленного бурей тростника. Множество чудовищ неподвижно лежали в грязи или, как бревна плыли по течению, выставив над пенной водой лишь глаза и кончик носа. Одно из них подплыло совсем близко, и я стукнул его шестом по глазам. Остальные держались на почтительном расстоянии, но неотступно следовали за плотом. Глубина почти всюду была не больше фута и лишь кое-где достигала четырех-пяти футов. Часто плот скользил прямо по грязи и илу. На одной из кочек мы подобрали наш походный котелок, на другой - мою жестяную кружку. Чуть подальше из грязи торчала лопата, а среди камышей плавал лоток для промывки песка. Везде, насколько хватает глаз, - среди кустарника и между толстыми стволами и досковидными корнями - блестела вода.

 

Экспедиционные будни в джунглях

Мы сделали привал под защитой каменных глыб у самого края джунглей. Чарли порыскал вокруг, добыл сухого мха и папоротников для костра и, когда огонь разгорелся, подбросил в трещавшее пламя веток. Я нарезал тонкими ломтиками остатки оленины и начал их жарить. Вдруг раздались два выстрела подряд, и я вскрикнул от испуга (я даже не заметил, как Чарли вынул ружье из чехла). Но мой гнев быстро прошел, когда он эффектным жестом показал на извивающийся среди забрызганных кровью папоротников клубок гремучих змей...

Наши гамаки отсырели и прогнили, они прямо распадались на части и по существу стали бесполезными. Оказывается, гамаки из травы типишири сильно портятся от сырости. Но я об этом не знал, когда покупал их. Моя противомоскитная сетка тоже имела жалкий вид, да и одежда свисала с плеч лохмотьями. Ночью разбушевалась сильная буря, а когда на рассвете она утихла, по кустам забарабанил дождь. Несмотря на шум дождя, мы спали мертвым сном. Скалы все же защищали нас от яростных струй. Утром ливень сменился мелким моросящим дождем.

В путь мы собрались рано. Среди деревьев клубился туман. Никакой тропинки мы не нашли, приходилось самим прокладывать себе дорогу. Не будь со мной Чарли, я бы наверняка заблудился, как только река скрылась из виду. К полудню морось прекратилась, и вскоре мы вышли из джунглей к каким-то голым зубчатым скалам, разбитым бесчисленными трещинами и ущельями. Здесь среди черного песка рос лишь редкий низкорослый кустарник.

Теперь я снова увидел реку, но мне не показалось что она стала намного ближе. Мы шли, не сбавляя шага, стараясь двигаться строго на северо-запад. Правда, широкие пропасти надо было обходить, но все же мы продвигались довольно быстро. Были и другие препятствия. Порой мухи кабури превращали нашу жизнь в настоящий ад. Когда их укусы становились просто невыносимыми, мы наспех приканчивали еду и заворачивались в остатки моей сетки.

Мы стояли посреди этого хаоса, дрожащие от холода, насквозь промокшие, какие-то ужасно несчастные, и вглядывались в зловещие джунгли. Чарли не произнес ни звука. Он потерял все свои алмазы вместе с истрепанной шляпой и значительной частью рубашки. У него остались лишь рваные шорты, разбитая трубка и ржавый мачете, все еще болтавшийся в ножнах на веревке, обмотанной вокруг талии. В таком положении, видимо, лучше не высказываться.

У меня начинался приступ лихорадки. Содержимое маленькой аптечки в одном из отделений моего пояса превратилось в сплошную кашу из размокших лекарств и битого стекла. Из всех лекарств, которые могли бы помочь в данном случае, уцелело лишь несколько таблеток драмафрима. Но все остальные вещи в намокшем поясе были целы, за исключением географических карт, в которых я уже больше не нуждался. У меня был компас, да и Чарли все-таки знал обратную дорогу. Однако все остальное наше имущество - тюки, ружья, снаряжение, продовольствие - смыло в болота. Нам надо было теперь построить плот и плыть на нем по течению в надежде спасти хоть что-нибудь.

Чарли выполнял мои указания совершенно автоматически. Он был ошеломлен и подавлен всем случившимся. Когда я пообещал дать ему часть своих алмазов, он немного повеселел. На песке среди разного хлама мы увидели веревку с якорем, все еще прочно сидящим в корнях. Связав куском, веревки несколько бревен мы взяли шесты подлиннее и не мешкая, спустили на воду это примитивное сооружение. Нужно во что бы то ни стало перебраться через залитые топи к реке, а там мы еще поборемся! Рыболовные снасти и остальное содержимое моего пояса не дадут нам умереть от голода. Да, затея с этим поясом была просто великолепной!

Робинзоны в джунглях

В одном месте, где ил, грязь и глина нагромоздились в большую кучу вокруг перекрученных корней, поваленных стволов и вырванных из земли кустов, мы увидели остатки нашей лодки. Среди обломков уныло квакали лягушки.

От лодки остался один лишь безнадежно разбитый остов. Мы нашли, еще несколько вещиц, и среди них мою шляпу, зацепившуюся за гвоздь, торчавший из обшивки... Те вещи, что я завернул в брезент и уложил под заднюю скамью, теперь плавали в воде вместе c несколькими банками консервов, с которых были смыты этикетки. Сверток с индейскими украшениями исчез бесследно. Погибли и два наших тюка, только кое-какие вещи из них валялись в грязи или в воде. На поломанных шпангоутах болтались остатки моего гамака и клочья противомоскитной сетки. Они и раньше уже никуда не годились, так что это потеря была невелика. Потом нам удалось выудить с плота или просто подобрать на мелководье еще массу всяких вещей: ружье, ружейные и винтовочные патроны, несколько банок с консервами, одну единственную железную коробку с отснятой пленкой (о ее состоянии я даже страшился думать), кусок покрытого плесенью брезента, коробку из моей главной аптечки, в которой было несколько бутылочек, с марганцовкой, таблетками деттола и дисприна, а также разбитый пузырек глицерина, и, наконец, коробку с ненужными уже теперь лампочками для фотовспышки... В общем, дела могли обернуться значительно хуже, а теперь во всяком случае у нас была хоть какая-то еда.

Ложа ружья раскололась на куски, а в стволы набилась грязь. Но после хорошей чистки ружье еще могло послужить. Да, могло, но вряд ли послужит... В обоих стволах очень плотно сидели вставленные туда патроны. Латунные закраины гильз отошли от мокрого картона, и заряд пришлось выковыривать из стволов. Те патроны, которые нам удалось выудить из воды, очень разбухли и не лезли в ствол. Я начал подозревать, что и большинство патронов, если не все, уже никуда не годятся, так как слишком намокли, хотя и были «влагонепроницаемыми». Ведь всему есть предел, а они пробыли в воде много часов, больше даже чем патроны на моем поясе.

Может быть, надо было срезать немного картона, и тогда патроны еще послужили бы, если конечно, гильзы не слишком вздулись, но сейчас я не стал тратить на это время. Мы поплыли дальше, выискивая дорогу среди плотных сплетений корней и поглядывая по сторонам в поисках сухого местечка, где можно было бы устроить привал. Мы нашли один такой бугорок среди деревьев. Все вокруг него было на несколько дюймов залито водой, но на бугорке мы могли хоть присесть. Дальше к северу за полоской леса и целым морем тростника кипела бурая река со множеством предательских водоворотов. Чтобы плыть по такой реке, нужно соорудить плот намного прочнее того, который у нас был, и делать это надо с головой.

Если нам повезет, мы доберемся на плоту до водопадов, а уж там пойдем пешком. Мы устроили брезентовый навес (брезент был теперь на вес золота) и разожгли костер. Пока Чарли стряпал, я обследовал наши скудные запасы, и в первую очередь свои драгоценные пленки. Никаких надписей на коробке не осталось, и я не знал, какие там снимки. Хорошо, что мне удалось подобрать хоть это. Контрольная ленточка была как будто на месте, но, когда я перевернул коробку, оттуда стала капать вода... Я открыл ее, готовясь к самому худшему. Но благодаря тому, что я всегда очень тщательно заворачивал кассеты в плотную оловянную фольгу, пленка, видимо, не пострадала от воды. Однако, точно узнать об этом я смогу лишь в Джорджтауне, когда пленки будут проявлены.

Я высушил коробку, снова уложил туда кассеты и засунул в один из карманов своей куртки - карманы остались, пожалуй, единственным местом в моей одежде, где еще не было дыр. Свой мачете я потерял. Однако нож и пистолет с полной обоймой из восьми патронов уцелели. У нас было четыре банки говядины по фунту каждая, три банки бобов (надежный резерв в любой экспедиции), коробочка сардин, три плитки шоколада (неразмокшие благодаря специальной тропической упаковке), банка сгущенного молока и вдавленная банка с напитком «барлова». Ее мы узнали по форме самой банки, прежде чем открыли.

После еды Чарли остался на привале, чтобы как следует пошарить среди корней, а я отправился на плоту в заросли тростника в надежде найти там еще что-нибудь, особенно свою винтовку. Я был твердо убежден, что она лежит поблизости от того места, где мы нашли ружье. Если бы даже все восемнадцать патронов, которые мы выудили из воды, оказались негодными (в чем я все же сомневался, так как и раньше мне приходилось пользоваться при стрельбе из винтовки отсыревшими патронами), оставалось еще несколько сухих патронов в моем поясе. Ничего стоящего мне найти не удалось. Когда меня снова стало лихорадить, пришлось повернуть назад. В это время я услышал крик Чарли и поспешил к нему. Оказалось, что он нашел винтовку...

Она лежала на дне глубокой ямы, залитой водой, в пятидесяти ярдах от того места, где мы нашли большую часть нашего имущества. Я стал снимать сапоги и едва не свалился в воду, почувствовав вдруг сильное головокружение и какую-то внезапную усталость. Чарли подхватил меня.

- Ты сильно болен, хозяин, - сказал он. - Это плохое место, здесь лихорадка. Лучше я полезу за ружьем.

Я не успел ответить, как он уже нырнул в воду и выбрался оттуда с винтовкой в руках. Мы поплыли назад к лагерю. Дождя как будто не предвиделось. По моему совету Чарли стащил с себя изодранные штаны и повесил сушиться. Я присел на бревно и принял еще одну таблетку драмафрима. Ко всему еще прибавилась мошкара и комары. Мы положили в костер несколько зеленых веток, чтобы отогнать их дымом. Но, пожалуй, этот дым больше беспокоил нас, чем насекомых... Я выпил немного оставшейся после обеда «барловы» и занялся делом. Повынимав из пояса и карманов все, что там было, я стал сушить одежду, сапоги, кобуру и чехол для ножа, а сам сидел у костра голый, со слезящимися от дыма глазами и по порядку чистил свой нож, компас и патроны. Всего у меня было двадцать три ружейных патрона - пятнадцать штук очень сильно разбухших от воды и восемь штук из гнезд на поясе, хотя и мокрых, но, видимо, вполне пригодных.В моем подсумке было пятьдесят семь винтовочных патронов, да еще восемнадцать мы нашли, значит, всего у нас оказалось семьдесят пять штук. Двадцать два из них были безнадежно сдавлены и помяты (вероятно, сумку било о камни), но остальные как будто остались невредимы. Чарли тем временем старательно привязывал ложу рыболовной леской и промывал стволы горячей водой. Я таким же образом вычистил пистолет и винтовку. Винтовка, хотя и проржавела во многих местах, действовала безотказно. Я сделал пробный выстрел, прицелясь в жирную жабу, и был вполне доволен громким звуком.

В стволе пистолета была вмятина, но на вид она казалась вполне безобидной. Я не стал испытывать пистолет, потому что у меня осталось всего восемь патронов. Затвор работал нормально, да и вообще все было в порядке, если не считать этой вмятины и порядочной ржавчины. Очень хорошо, что я не сделал тогда пробного выстрела, как выяснилось потом... Я сорвал горсть сассафрасовых листьев и несколько листочков йоко с росших поблизости деревьев и залил их остатками кипятка. Конечно, лучше бы раздобыть кору хинного дерева или абатуа, но у меня не было сил идти на розыски. Все эти четыре растения индейцы используют против лихорадки. У меня получилось отвратительное на вкус варево, но, когда остается всего две таблетки драмафрима, тут уж не до вкуса, лишь бы заглушить болезнь.

Чарли справился с ружьем и, улыбаясь, поднялся на ноги.

Он сказал, что отправляется ловить рыбу. На дорогу нам надо было запастись съестным, а копченая рыба - незаменимый продукт. Чарли поплыл, отталкиваясь шестом от воздушных корней. Я зарядил пистолет и винтовку, спрятал пистолет в кобуру, вложил нож в чехол и рассовал разную мелочь по соответствующим отделениям пояса. Затем придвинул патроны поближе к огню и начал их подрезать. Пятнадцать штук были безнадежно испорчены: картон сильно набух, гильзы увеличились в объеме, и я никак не мог запихнуть их в ствол. Но восемь остальных после проведенной над ними «операции» оказались пригодными, только я не знал, просох ли в них порох. Чарли появился бесшумно, почти незаметно. Он держал в руках двух рыб - блестящих розовых пакку весом фунтов по десяти.

Один в джунглях

Лунный свет временами прорывался сквозь облака, и я кое-как дотащился до лагеря. Лагерь!.. Всего лишь два куска полусгнившего брезента, натянутого на шесты, несколько банок говядины и бобов да мокрые лохмотья, висевшие над кучкой остывшего черного пепла... Сердце мое сжалось от тоски. Набрав побольше дров, я разжег костёр, приготовил настой из листьев сассафраса и йоко и маленькими глотками стал пить эту отвратительную смесь, обжигающую горло. Я старался обдумать свое положение, но мозги отказывались работать. Мне хотелось только уснуть, На глаза мне попались винтовочные патроны, лежавшие около пояса. Теперь они были бесполезны: ведь винтовка безнадежно изломана. Чтобы отогнать мух кабури, я сунул в огонь зеленую ветку, и от костра стал медленно ползти едкий желтый дым. Я проглотил последние противомалярийные таблетки, расстелил на земле куртку и повалился на нее. «Пропади все пропадом», - подумал я, засыпая. Спал я недолго. В течение всей этой печальной, трагической ночи я то обливался потом, то дрожал от холода. Один мой бок замерзал, а другой почти поджаривался на огне. Но, к утру приступ лихорадки прошел. Голова стала ясной, и я уже мог довольно твердо стоять на ногах. За ночь река поднялась еще на несколько, футов и теперь холмик, на котором я находился был островком среди огромного озера. Вода залила досковидные корни моры и доходила уже до пушистых султанов тростника.

Я стряхнул с куртки насекомых и прелые листья, натянул ее на себя и, пока ел бобы и грел воду для «барловы», старался обдумать создавшееся положение. Главной заботой был плот. У меня оставалось достаточно консервов, чтобы несколько дней, продержаться на строгом рационе, кроме того, еще двадцать фунтов рыбы, которую я собирался закоптить. У меня были спички, компас, леска и крючки, нож, ружье с восемью патро-нами, мачете Чарли, пистолет, немного веревки, два куска брезента и разные принадлежности для починки одежды. Я не боялся предстоящего пути до Бартики, меня лишь охватывал ужас одиночества. Два отделения в моем поясе были набиты алмазами и золотом, но стоило мне только вспомнить о старине Чарли, как радость от обладания такими сокровищами вмиг улетучивалась.

Ведь если даже предположить, что я каким-то образом сумел бы без Чарли достичь гор Акараи, то уж выбраться без него к Мапуэре я бы ни за что не смог, разве только чудом. Не будь Чарли, я бы уже давным-давно уничтожил весь запас консервов, потому что именно Чарли с его ловкостью и осторожностью индейца, обеспечивал нас пищей. Стрелять умею и я, но именно Чарли в девяти случаях из десяти показывал мне куда стрелять. Единственным слабым утешением теперь для меня могло быть сознание, что я поступал с ним всегда справедливо, и что в его гибели я был совершенно неповинен. Ну почему, почему Чарли со всем его изумительным опытом и знанием джунглей все время ходил босиком?

Я тщательно уложил все вещи, потом почистил и выпотрошил рыбу, нарезал ее ломтиками и подвесил в густом дыму. Пока рыба коптилась, я зашил самые большие дырки в одежде, а потом сделал из двух кусков брезента мешок, чтобы запихнуть туда все, что не поместится в поясе, все, кроме коробки с пленками. Я решил, что самым подходящим местом для нее будет карман куртки. Теперь когда у меня не было ни гамака, ни противомоскитной сетки насекомые и летучие мыши стали очень важной проблемой.

Я положил свои восемь патронов в самое безопасное для них место - в гнезда на поясе. Соорудить плот было не очень сложно. Это для меня стало уже почти привычным делом. Деревьев кругом хватало, мачете у меня был и веревки осталось достаточно, чтобы связать основные бревна. Временем я тоже располагал и мог сделать эту работу как следует. Куда мне спешить, ведь чем выше поднимается уровень воды в реке, тем меньше риска налететь на опасную корягу. А ржавый якорь со сломанным зубцом, о котором я вспомнил только тогда, когда мне понадобилась веревка, мог еще послужить мне на славу.

Я решил делать плот из толстых бревен, а не из тонких. Работа эта, конечно, посложнее, но зато плот будет массивнее. Он, правда, получался очень тяжелым, но ведь скоро река затопит бугор, и плот окажется на воде. Поэтому я сооружал его на единственной ровной площадке рядом с костром. Я набрал в котелок листьев сассафраса и йоко и прочно привязал его веревкой к плоту, а затем устроил низкий брезентовый навес наподобие птичника. Другой кусок брезента я расстелил на бревнах, чтобы в щели не очень плескала вода, и покрыл его тонкими ветками и тростником, так что получился довольно неплохой настил в фут толщиной. Потом я срезал несколько шестов, уложил брезентовый мешок с вещами и копченую рыбу в «хижину» на плоту, а оставшиеся куски веревки прочно связал концами, чтобы иметь причальный канат. Теперь почти все было готово к плаванию.

Я надел пояс, сунул мачете Чарли в ножны и сверил направление по компасу. Прежде, мне казалось, что река находится прямо к востоку от бугра, где был мой лагерь, но я не представлял, сколько раз с тех пор мне пришлось передвигать вещи. Если река текла, примерно на север, то, согласно компасу, мне нужно было плыть по лесу на северо-запад, срезая угол, чтобы попасть в главное русло. Мне осточертело сидеть и ждать подъема воды, поэтому я срезал шест потолще и попытался им, как рычагом, столкнуть плот на воду. Это оказалось легче, чем я предполагал. Когда плот наконец коснулся воды, его быстро рвануло вперед, и, чтобы взобраться на него, мне пришлось чуть не по колено зайти в воду.

Меня охватил панический ужас

Тучи комаров доводили меня до исступления. Я закутал голову рваной курткой, но это не очень помогло. В конце концов, я обмазал обнаженные участки тела вонючей грязью. Казалось, не будет конца этим проклятым тростниковым зарослям, и, чем глубже я в них забирался, тем болотистее становилась почва. Куда бы я ни повернул, всюду была лишь жидкая грязь да поблескивающая вода глубиной от нескольких дюймов до двух футов. Я понял, что безнадежно заблудился, и меня охватил панический ужас...

Над головой висело зловещее серое небо. Не было видно ни гор, ни деревьев, которые могли бы служить мне ориентиром. Я старался подавить свой страх и продолжал двигаться. Ведь должен же я куда-то выйти наконец. Речка стала глубже, и я решил, что приближаюсь к устью. Тростник поредел. Я шлепал между кочками растрескавшейся грязи с пучками тростника на вершинах и теперь уже видел деревья и сверкающую гладь воды.

Я с огромным трудом выдирал ноги из вязкой грязи и все же постарался прибавить шагу, радуясь, что кончаются эти кочки с тростником. Но ручей, вдоль которого я шел, впадал не в реку, а в какое-то мелкое озеро, разлившееся, насколько хватает глаз, среди перекрученных, изогнутых корней...

За этими причудливыми арками сплошной стеной вставали джунгли. Пробраться сквозь темные туннели в зарослях можно было только по узловатым предательским корням, и я начал карабкаться, оступаясь, скользя и отчаянно цепляясь за них. Меня гнал вперед страх перед змеями и аллигаторами. С жестких листьев взлетали стаи озверевшей мошкары, всюду стоял невыносимый запах гнили и плесени. Я снова обмазал лицо и руки грязью, но ведь глаза не залепишь. Это был настоящий ад.

Вскоре стали попадаться огромные деревья, а когда начался постепенный подъем, воздушные корни заметно поредели и потом вообще затерялись среди свисающих пальмовых листьев и густого кустарника. Я брел по щиколотку в воде, забираясь все глубже и глубже в лабиринт серовато-зеленых стволов, пробивая и прорубая себе дорогу сквозь мокрую листву, которая живой стеной смыкалась за мной. Я потерял всякую ориентировку. Со всех сторон меня окружали хмурые стволы, а сплетенные ветви и фестоны лиан совсем закрывали небо.

Куда бы я ни посмотрел, всюду блестела неподвижная, темная вода, и, если я останавливался, чтобы передохнуть, жуткое молчание джунглей нарушали только звуки падающих в воду стручков да стук скатывающихся по листьям капель. Волокна светлого тумана медленно проплывали в этом царстве мрака. Без компаса я был совсем беспомощным. Наш старый способ определения севера по мху, растущему на затененной стороне деревьев, в джунглях неприменим. Мхи и паразиты растут здесь везде, где только могут зацепиться, облепляя дерево со всех сторон. Даже сильный ветер, ломающий верхушки деревьев, сюда вниз почти никогда не проникает. Трава вокруг спутанных корней здесь так же неподвижна, как и вода в темных лужах между кочками.

Выживание в джунглях

Все последующие дни я жил, как дикий зверь, испытывая совершенно звериный голод. Я выкапывал разные корни: ямс, маниоку, танья. Здесь не было ни фруктов, ни ягод, ни орехов. Если мне встречались озерки и ручейки, я часами безрезультатно пытался пронзить заостренной палкой юркую рыбу, но все мои усилия сделать это левой рукой выглядели просто смехотворными. Иногда я ухитрялся поймать несколько крошечных рыбешек, но это случалось очень редко. Если мне удавалось найти какое-нибудь прибежище на ночь, там всегда было полным-полно жуков или муравьев.

Чтобы не спать на голой земле, приходилось вбивать колья и делать настил. Эта, казалось бы, обычная и несложная работа превращалась для меня в постоянную пытку. Я обливался потом и почти терял сознание от боли.

Все мое путешествие было сплошным кошмаром, которому, казалось, не будет конца. Страдание, боль, промозглая сырость, страх и вечный мучительный голод. Меня без конца терзали крошечные красные клещи, которые забирались под кожу вызывая нестерпимый зуд. Я совершенно терял власть над собой и в кровь расчесывал тело, а кровоточащие ранки еще больше привлекали злобных насекомых. Как-то я нашел кремень. Теперь задолго до наступления темноты я принимался высекать огонь, ругаясь от досады, когда мои усилия оказывались бесплодными. Я подолгу сидел на корточках над кучкой сухих (или только по виду сухих) щепок и мха, которые мне с трудом удавалось извлечь из какого-нибудь дупла, и упорно старался высечь искру из лезвия мачете. Иногда мне это удавалось. Но обычно, если я даже и ухитрялся высечь огонь и раздуть крошечное пламя, с бесконечным терпением стругая и подкладывая тонкие щепочки, неожиданный ливень гасил этот слабый огонек, не оставляя даже следа...

Такие ночи, когда я оставался без огня в непроглядно черной тьме, почти сводили меня с ума. Каждый час казался вечностью, каждый звук - угрозой. Я лежал на своей постели из веток, устроенной на кольях, и страх сжимал мое сердце: я боялся змей, летучих мышей, притаившейся мучительной смерти. А днем были свои страхи, которые так же неотступно следовали за мной: страх свалиться от ужасной болезни, страх встретиться с каким-нибудь зверем. Пить приходилось любую воду, и часто я не мог найти ничего, кроме грязных дождевых луж, позеленевших от тины. Я старался пить поменьше и терпел до тех пор, пока жажда, вызванная лихорадкой, становилась совершенно невыносимой.

Несколько раз, когда я на мелком месте пил воду или просто с наслаждением смачивал лицо, на меня чуть не напали аллигаторы. Нередко пиранья пыталась вцепиться мне в щиколотку, но это не представляло опасности, так как я никогда не снимал сапог. Зато пиявки забирались внутрь через рваные голенища. Когда я еще раз наткнулся на стайку пираньи, я решил использовать раздувшуюся от крови пиявку и добыть себе пищу. Я срезал тонкий стебель лианы и привязал к его концу кусок тряпки, пропитанной кровью пиявки, вернее сказать, моей собственной. Когда я опустил эту леску в поток, к ней молнией метнулась пиранья. Я быстро выхватил леску из воды вместе с тремя рыбками, которые вцепились в тряпку своими острыми зубами. Четвертая сорвалась в воду и не успела упасть, как еще одна пиранья  впилась ей в брюхо...

Все трио билось у моих ног, издавая какие-то странные хрюкающие звуки. Я раскроил им головы. Одной из них я отрезал голову совсем, но и после этого страшные челюсти продолжали щелкать... Часть рыбы я съел в сыром виде. Ведь если два дня питаться только корешками, не приходится быть привередливым. Голод, вообще, не знает ни границ, ни брезгливости, ни жалости. Один раз я заметил повис, сидевшую на поваленном стволе, и метнул в нее мачете. Когда она свалилась на землю, я увидел, что от птицы остался почти один скелет да перья, а остальное было сильно изъедено муравьями. Я стал разыскивать мох и сухие ветки и потом принялся за обычную нудную процедуру разжигания костра, но на этот раз мне повезло. Собирая ветки, я нашел бутылочную тыкву с начисто выеденной сердцевиной. В ней поселился громадный паук, но я тщательно прополоскал ее и наполнил водой. У меня получился неплохой котелок. Я ощипал перья с жалких останков повис и положил в тыкву, добавив несколько листиков танья и кусочки ямса. Этот «суп» влил в меня новые силы.

На следующее утро у меня сильно начала болеть рука, а под мышкой я заметил небольшую опухоль. К вечеру она стала размером с яйцо, и начались такие страдания, каких я еще не знал. Когда боль стала совсем невыносимой, я принялся разжигать огонь. Теперь я всегда устраивал над костром навес из листьев. Это спасало пламя от внезапного дождя и от постоянно сыпавшихся с ветвей капель. Я нагрел воды в котелке и начал снимать с кисти повязку. Листья амапы и первый слой материи пришлось отмачивать в горячей воде, и, когда они отстали, я был просто потрясен, увидев руку. Разрубленные пальцы страшно распухли и воспалились, а из ран сочился желтый гной. Кончики пальцев стали серовато-белыми... Меня бросило в жар от страшной мысли, что началось заражение крови, возможно, даже гангрена. Пока я промывал воспаленные, гноящиеся ткани, я испытывал и душевные и физические муки. Наложив на раны припарку из свежих листьев амапы, я снова забинтовал кисть пригнув искалеченные пальцы к ладони, а потом сварил порцию тонизирующего средства из листьев йоко.

Я принялся откалывать сухие щепки от растрескавшегося бревна. Древесина внутри была такой гнилой и высохшей, что крошилась на мелкие куски. Я сгреб порядочную кучу листьев, положил сверху щепки, собираясь устроить костер прямо под широкой трещиной, расколовшей ствол поваленного гиганта. Теперь я уже не боялся, что мне не удастся разжечь огонь. Больше мне не приходилось бесконечно возиться с кремнем и щепками. Я стал применять другой способ, о котором, несомненно, вспомнил бы с самого начала, не будь мой мозг одурманен лихорадкой. Теперь у меня была трутница - коробка из-под табака, в которой лежала обугленная тряпочка. Искру надо был высекать по-прежнему, но все это уже не представляло сложной проблемы. Достаточно было нескольких искорок, чтобы поджечь тряпочку, а потом я без особых трудностей переносил огонек на пучок травы или лучинку, осторожно дуя на тлеющий трут.

Мох и щепки вскоре запылали и закрутились, потом огонь охватил крупные ветки. Когда языки пламени стали лизать ствол мертвого дерева, я подбросил в огонь мокрых прелых листьев. Густо повалил едкий желтый дым, окутал ствол и стал проникать в трещину.

Меня стали беспокоить ноги. Левая пятка была стерта, а между двумя пальцами чувствовалась сильная боль. Сапоги мои порвались и потрескались, подошвы стали тонкими, как бумага, и в некоторых местах протерлись до дыр. Но все же эти сапоги оказались удивительно прочными. Любая другая обувь при таком тяжелом пути давным-давно разлетелась бы в клочья. Если регулярно смазывать их специальным составом, сапоги продержались бы всю обратную дорогу до Джорджтауна без серьезной починки. Но после длительного пребывания в сырости кожа позеленела от плесени и отстала от рантов.

Ведь я не снимал сапог с самой Эссекибо... Когда я в конце концов с трудом стянул их с ног, мне в лицо ударил невыносимый едкий запах. Носки все протерлись, пятки были совсем голые, а остатки шерсти свалялись в твердые комки. Между болевшими пальцами на левой ноге отложили свои яички тропические песчаные блохи «чиго». Это место распухло и представляло собой белый волдырь размером с горошину, с черным пятнышком в середине. Аккуратно выковырять их оттуда щепочкой было нелегко, хотя и не особенно мучительно. После удаления волдыря на ноге осталась кровоточащая глубокая ранка.

Я срезал верх «носков» и натянул на лодыжки, стараясь прикрыть и пятки. Из какой-то щели выскочил одинокий муравей понопонари и устремился прямо на меня по бревну, где я сидел. Я раздавил его каблуком сапога, который держал в руке, и воздух наполнился сильным запахом муравьиной кислоты. Я не знал, сколько миль уже прошел. Мне казалось, что сотни. Я брел уже много дней, утратив всякое представление о времени и направлении. От меня исходило ужасное зловоние, запах моего собственного тела и грязных лохмотьев вызывал тошноту. Борода свалялась клоками.



Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru