Жизнеобеспечение и выживание в тропическом лесу



Жизнеобеспечение и выживание в тропическом лесу

Жизнеобеспечение и выживание в тропическом лесу

Материал нашел и подготовил к публикации Григорий Лучанский

 

Восход солнца — это прелюдия, его закат — увертюра

Для ученых заря и сумерки — одно явление, и греки думали так же, поскольку обозначали их одним и тем же словом, менявшим смысл лишь в зависимости от того, шла ли речь о вечернем или утреннем времени. Это смешение понятий прекрасно выражает главную идею теоретических построений и странное пренебрежение конкретной стороной вещей. Пусть некая точка Земли непрерывно перемещается между зоной падения солнечных лучей и той зоной, где свет уходит от нее или возвращается к ней. В действительности же ничто не являет собой такого различия, как вечер и утро. Восход солнца — это прелюдия, его закат — увертюра, которая исполнялась бы в конце вместо начала, как в старинных oпepax. Лик встающего солнца сразу возглашает о погоде, которая затем последует: мрачный и мертвенно-бледный — если первые утренние часы окажутся дождливыми; розовый, легкий, игристый — если будет сверкать ясный свет. Но в смене дня утренняя заря нем предрешает ничего. Она дает основание для метеорологического прогноза и говорит: будет дождь или будет хорошая погода. Что касается солнечного заката, то это совсем другое дело. Это законченный спектакль с началом, серединой и концом, нечто вроде миниатюрной картины сражений, триумфов и поражений, которые следуют друг за другом в течение двенадцати часов. Утренняя заря — всего лишь начало дня, сумерки — его повторение.

Вот почему люди уделяют больше внимания заходящему, нежели восходящему, солнцу. Рассвет дает им сведения, всего лишь дополняющие показания термометра, барометра; для менее цивилизованных он означает лишь фазы Луны, полеты птиц или колебания приливов и отливов, в то время как закат солнца возвышает людей, объединяя в таинственные конфигурации перипетий ветер, холод, жару и дождь, в которых протекало их физическое существование. Потоки сознания читаются также в неясных созвездиях. Когда на небе начинают играть краски заката, крестьянин приостанавливает свой шаг на тропинке, рыбак придерживает лодку, а «дикарь»-индеец, сидя у бледнеющего огня, прищуривает глаз.

Воспоминание — великое наслаждение для человека, но только не тогда, когда оно оказывается буквальным, ибо не многие согласились бы заново пережить все выпавшие на их долю тяготы и страдания, о которых они тем не менее любят поговорить. Воспоминание — это сама жизнь, но в другом качестве. Поэтому, когда солнце склоняется к гладкой поверхности спокойной воды или когда его диск разрезает гребень гор наподобие твердого и зазубренного листа, человек открывает именно в этой быстротечной фантасмагории средоточие непроницаемых сил, испарений и зарниц, неясные столкновения которых он смутно чувствовал в глубине самого себя в течение всего дня.

В закате солнца наблюдаются две очень разные фазы. Вначале светило выступает зодчим. И только затем, когда его лучи становятся отраженными, а не прямыми, оно превращается в художника. Как только оно скрывается за горизонтом, свет слабеет и являет с каждым мгновением все более сложные конструкции. Полный свет — враг перспективы, но между днем и ночью находится место для архитектуры столь же фантастической, сколь и преходящей. С приходом темноты все сооружение складывается подобно чудесно раскрашенной японской игрушке.

Ничто не кажется столь таинственным, как совокупность всегда одинаковых, но не предсказуемых в своей комбинации переходов, посредством которых ночь приходит на смену дню. Ее печать появляется на небе внезапно, сопровождаемая неуверенностью и тревогой. Никто не способен предугадать, какую форму примет — и только в этот единственный раз — приход ночи. Какая-то непостижимая алхимия превращает каждый цвет в свои бесчисленные варианты, тогда как хорошо известно, что на палитре для этого нужно открыть не один тюбик. Однако возможности ночи смешивать краски безграничны, ибо ее спектакль — феерия: розовый цвет неба переходит в зеленый.


Каждое путешествие вписывается в пространство

Обычно под путешествием понимают перемещение в пространстве. Этого недостаточно. Каждое путешествие одновременно вписывается в пространство, время и в социальную структуру. Любое впечатление поддается определению только путем его взаимного соотнесения с этими тремя осями, а поскольку пространство само по себе имеет три измерения, то, для того чтобы составить о путешествии адекватное представление, потребуется по крайней мере пять измерений.


Как бороздят глубины тропического леса колонны индейце

Эти наводящие на размышления атрибуты продолжают существовать как свидетели той эпохи, когда индеец не был знаком ни с постройками, ни с одеждой, ни с металлической посудой. Прежние навыки подсознательно сохраняются в памяти людей. Для получения огня индеец по-прежнему отдает предпочтение вращению или трению двух палочек из мягкого дерева пальмито, а не хорошо ему известным, но дорогим и с трудом приобретаемым спичкам. Розданные когда-то правительством ветхие ружья и пистолеты ныне очень часто бесполезно висят в покинутых домах, в то время как мужчины охотятся в лесу с луком и стрелами, которые они изготовляют так же искусно, как делали это и до знакомства с огнестрельным оружием. Старинные жизненные уклады, лишь завуалированные вмешательством официальных властей, теперь вновь прокладывают себе путь — так же неторопливо и уверенно, как бороздят глубины тропического леса колонны индейцев, движущиеся по узким тропинкам вдали от заброшенных ими деревень, в которых ветшают дома.

Недели две мы передвигались на лошадях по незаметным тропам, пересекая обширные лесные пространства. Нам нередко приходилось продолжать путь и после наступления ночи, чтобы добраться до хижины, где можно остановиться. Не знаю, каким образом удавалось лошадям ставить ноги на твердую землю в этой темноте, совершенно непроницаемой из-за растительности, смыкавшейся над нашими головами на высоте тридцати метров. Помню долгие часы тряской езды иноходью. Когда лошади спускаются по крутому склону, вас бросает вперед и, чтобы не упасть, нужно успеть ухватиться рукой за высокую луку крестьянского седла. По идущему от земли свежему запаху и звонкому плеску мы догадываемся, что перебираемся вброд. Затем, оседая назад и спотыкаясь, лошадь взбирается на противоположный берег. От ее беспорядочных, непонятных в темноте движений создается впечатление, что она хочет отделаться и от седла и от всадника. Обретя равновесие, вам приходится оставаться начеку и, подчиняясь необъяснимой интуиции, еще ничего не видя, вовремя, по крайней мере один раз из двух, втягивать голову в плечи, чтобы не наткнуться на низко растущую ветку.

Вскоре улавливаем какой-то звук вдали; это уже не рычание ягуара, только что слышанное в сумерках. На этот раз лает собака — близок привал. Через несколько минут проводник меняет направление, вслед за ним мы въезжаем на небольшой необработанный участок. Ограда из бревен, расколотых вдоль, отделяет загон для скота. Перед хижиной, сложенной из непригнанных стволов пальмовых деревьев и увенчанной соломенной крышей, суетятся два человека в одежде из тонкой белой хлопчатобумажной ткани. Это наши хозяева: муж, наиболее вероятно португальского происхождения, и жена-индеанка. При свете горящего фитиля, опущенного в бензин, осматриваемся: земляной пол, стол, дощатая постель, несколько ящиков вместо стульев, а в очаге из глины — кухонная утварь: бидоны, пустые консервные банки. Торопливо вешаем гамаки, натягивая веревки через щели в стенах, или же отправляемся спать на улицу под навес, защищающий от дождя собранную кукурузу.

Как ни странно, но куча сухих початков, еще не очищенных от листьев, образует удобное ложе; продолговатые, они скользят друг по другу и сообразуются с фигурой спящего человека. Тонкий аромат, травянистый и сладковатый, сушеной кукурузы действует удивительно успокаивающе. Тем не менее на заре пробуждаешься от холода и сырости. Молочный туман стелется по опушке. Быстро возвращаемся в хижину, где очаг освещает постоянную полутьму этого жилища без окон, стенки которого больше похожи на неплотную ограду.

Хозяйка готовит кофе, поджаренный и отливающий чернотой на слое белого сахара, кукурузные зерна, растолченные в хлопья, с ломтиками сала. Собираем лошадей, седлаем их и уезжаем. Через несколько минут струящийся влагой лес смыкается вокруг оставленной позади хижины.


Кочевая жизнь индейцев и путешественников

Индейцы кайнканг немного обрабатывают землю, однако главными их занятиями являются рыбная ловля, охота и собирательство. В способах рыбной ловли они столь неумело подражают белым, что, должно быть, не получают хороших уловов: гибкая ветка, бразильский крючок, закрепленный небольшим кусочком смолы на конце лески, иногда простая тряпка вместо сети. От охоты и собирательства полностью зависит их кочевая жизнь в лесу, где семьи исчезают на целые недели, добираясь сложными маршрутами до своих, известных только им убежищ. Иногда на повороте тропинки нам встречаются небольшие группы. Они внезапно появляются из леса и тотчас же снова исчезают в нем. Во главе шагают мужчины, вооруженные луком, с которым охотятся на птиц, стреляя шариками; на плече — плетеный колчан с метательными снарядами из высушенной глины. За мужчинами идут женщины; все «семейное богатство» они несут в корзине, которую удерживают при помощи перекинутой через лоб матерчатой ленты или широкого ремня из коры. Там же путешествуют дети и домашние вещи. Мы обмениваемся с индейцами несколькими словами, придерживаем лошадей, но они едва замедляют шаг, и в лесу снова наступает тишина. Мы понимаем только, что ближайший дом окажется пуст, впрочем, как и множество других. Как надолго?

Эта кочевая жизнь может продолжаться дни или недели. Сезон охоты, сбора плодов — апельсинов и лимонов — вызывает массовые перемещения населения. В каких укрытиях живут они в глубине леса? В каких тайниках хранят свои луки и стрелы? В домах эти предметы можно увидеть лишь случайно позабытыми в каком-нибудь углу. С какими преданиями, ритуалами и верованиями связана жизнь этих людей?

Огородничество занимает в их примитивном хозяйстве последнее место. Иногда среди леса встречаешь обработанные участки.

Вокруг стеной стоят высокие деревья, окружая несколько десятков квадратных метров, занятых жалкой зеленью: бананами, сладкими бататами, маниоком и кукурузой. Зерно сначала сушат на огне, затем его в ступке растирают женщины, работающие в одиночку или вдвоем. Муку едят прямо так или смешивают с жиром, приготовляя своего рода пирог; эту пищу дополняет черная фасоль. Едят мясо дичи и полудомашних свиней; его всегда жарят над огнем, нанизав на ветку.

Следует еще упомянуть коро — бледные личинки, которые кишат на стволах гниющих деревьев. Индейцы, уязвленные насмешками белых, не признаются в своем пристрастии к этим тварям и энергично отрицают, что едят их. Но стоит проехать по лесу, как увидишь на земле двадцати- или тридцатиметровый след от большой сосны, поваленной бурей. Ее искромсали те, кто искал коро. А когда неожиданно входишь в дом индейца, то успеваешь заметить наполненную этим ценным лакомством чашу, которую торопливо прикрывают рукой.

Нелегко увидеть, как собирают коро. Мы долго, как заговорщики, обдумываем свой план. Один индеец, страдающий лихорадкой и оставленный в покинутой деревне, показался нам подходящим для ознакомления с этой процедурой. Даем ему в руки топор и говорим, что хотим поесть коро. Под ударом топора обнажаются тысячи ходов, проделанных в самой глубине древесины. В каждом из них находится крупное существо кремового цвета, очень похожее на шелковичного червя. Теперь пришла наша очередь. Под бесстрастным взглядом индейца я обезглавливаю свою дичь. Из тела выскальзывает беловатый жир, который я пробую не без колебания: по консистенции и виду он похож на сливочное масло, а по вкусу — на молоко кокосовых орехов.

 

По железной дороге через зону первопроходцев

Не многое расскажешь об этом утомительном путешествии. Компания железных дорог «Нороэсте» доставляет вас сначала в город Бауру, лежащий прямо посреди зоны первопроходцев. Там вы садитесь на «ночной поезд», пересекающий южную часть штата Мату-Гросу. В целом три дня пути в поезде, который отапливался дровами и катил не торопясь, часто и подолгу останавливаясь, чтобы запастись топливом. Вагоны деревянные и в изрядных щелях: проснувшись, вы обнаруживали на лице корку затвердевшей глины, образуемой всепроникающей тонкой красной пылью сертана. Еда в вагоне-ресторане уже обычная для внутренних районов страны: свежее или сушеное мясо, рис, черная фасоль с соусом, куда добавляли для густоты фаринью — мякоть свежей кукурузы или маниока, высушенную и растертую в грубый порошок; наконец, неизменный бразильский десерт—ломтик мармелада из айвы или гуайявы с сыром. На каждой станции ребятишки продавали пассажирам за несколько мелких монет сочные ананасы с желтой мякотью, которые приносили долгожданное чувство освежения.

Файр-Айленд производит впечатление веселого фарса, чьей копией, предназначенной для более каторжного поселения, служит Порту-Эсперанса. Ничто не оправдывает его существования, разве что опора моста железнодорожной линии, протянувшейся на полторы тысячи километров через почти необитаемую местность. Отсюда связь с внутренними районами поддерживается лишь по воде, а рельсы заканчиваются над топким берегом, едва укрепленным досками, которые играют роль пристани для небольших речных судов. Здесь нет других жителей, кроме железнодорожных служащих; нет и других домов, кроме тех, где они живут. Это деревянные бараки, построенные посреди трясины. До них добираются по качающимся доскам, которые сплошь пересекают освоенную зону. Мы устроились в домике, предоставленном в наше распоряжение компанией,— однокомнатной коробке кубической формы, взгромоздившейся на высокие сваи, куда взбираешься по лестнице. Дверь открывается в пустоту над запасным железнодорожным путем; на заре нас будит свисток локомотива, отныне играющего роль нашего личного транспорта. Ночи мучительны: влажная жара, болотные москиты, осаждающие наше убежище, противомоскитные сетки, конструкция которых, тщательно продуманная перед отъездом, оказалась никуда негодной, делают сон невозможным. В пять часов утра, когда локомотив пронизывает паром тонкий пол домика, жара предыдущего дня еще не спадает. Тумана нет. Несмотря на влажность, небо свинцовое, и давящая атмосфера затрудняет дыхание. К счастью, локомотив едет быстро, и мы, сидя на ветру и свесив ноги над паровозным башмаком для очистки рельсов, стряхиваем с себя ночную вялость.

Единственный путь (здесь проходят два поезда в неделю) кое-как уложен через трясину, и с этого непрочного «мостика» локомотив словно норовит каждую минуту сойти. С одной и с другой стороны от рельсов тинистая и отвратительная вода испускает зловоние. А ведь именно эту воду нам придется пить в течение предстоящих недель.

Справа и слева поднимаются кусты, редкие, как во фруктовом саду. На расстоянии они представляются темной массой, тогда как под их ветками отраженное водой небо образует сверкающие пятна. Кажется, что все томится в тепловатой атмосфере, благоприятствующей медленному созреванию. Если бы было возможно провести тысячелетия в этом доисторическом пейзаже и проследить за его развитием, то, без сомнения, удалось бы наблюдать превращение органических веществ в торф, в каменный уголь или в нефть. Мне даже показалось, что по поверхности воды течет нефть, окрашивая ее нежными радужными разводами.


Существует несколько способов пить мате

 Дважды в день — в одиннадцать часов тридцать минут утра и в семь часов вечера — все собирались под галереей, окружавшей жилые комнаты, для ритуала шимарран, иначе говоря, питья мате, приготовленного на горелке. Известно, что мате — дерево той же семьи, что и вечнозеленый дуб. Его ветки, слегка обработанные дымом в подземном очаге, перемалывают в грубый порошок цвета резеды, который долго хранится в бочонках.

Существует несколько способов пить мате. В экспедиции, когда, выбившись из сил, мы слишком нетерпеливо жаждали облегчения, то просто бросали большую пригоршню порошка в холодную воду и, быстро доведя ее до кипения, тут же — это главное — снимали с огня, иначе мате теряет всякий вкус. Тогда его называют cha de mate; это темно-зеленый и почти маслянистый напиток, как крепкий кофе. Когда времени в обрез, довольствуются terere: пипеткой набирают холодную воду и поливают ею пригоршню порошка. Кто боится горечи, предпочитает mate doce; для этого, смешав порошок с сахаром, нужно обжарить его на жарком огне, залить эту смесь кипящей водой и процедить. Но я не знаю любителя мате, который не предпочел бы всем этим рецептам chimarrao, одновременно являющийся социальным ритуалом и домашним пороком в том виде, как это делали в фазенде.

Все усаживаются вокруг маленькой девочки, которая приносит чайник, горелку и сосуд — иногда это калебас с отверстием, отделанным серебром, иногда — как в Гуайкурусе — рог зебу, вырезанный пеоном. Этот сосуд на две трети наполнен порошком, который девочка постепенно пропитывает кипящей водой. Как только эта смесь густеет, она проделывает в ней ямку с помощью серебряной трубки, оканчивающейся в верхней части утолщением с дырками, стараясь, чтобы пипетка находилась как можно глубже в том самом углублении, где собирается жидкость. Между трубкой и вязкой массой должен сохраняться как раз такой зазор, который не нарушит ее однородности, но и не слишком большой, иначе не образуется настоя. Теперь остается лишь залить шимарран жидкостью и поднести ее хозяину дома; сделав два или три глотка, он возвращает чашу, а затем эту процедуру проделывают все остальные, сначала мужчины, потом женщины, если они присутствуют. Чашу передают по кругу до тех пор, пока не опорожнится чайник.

Первые глотки приносят восхитительное ощущение, по крайней мере человеку привычному, ибо новичок обжигается. Оно складывается из несколько вяжущего соприкосновения с серебряным ободком чаши, ошпаренным кипятком, с бурлящей водой, щедро покрытой питательной пеной, одновременно горькой и душистой, вобравшей аромат леса, сконцентрированный в нескольких каплях. В мате содержится алкалоид, сходный с алкалоидами кофе, чая и шоколада, однако его успокаивающее и в то же время укрепляющее действие объясняется, возможно, и дозировкой. Обойдя несколько раз по кругу, мате становится безвкусным, однако, осторожно действуя пипеткой, можно сделать еще несколько углублений и продлить удовольствие, получив небольшие дозы горечи.

Безусловно, мате намного превосходит амазонскую гуарану и тем более печальную коку боливийских плоскогорий — пресную жвачку из высушенных листьев, быстро скатывающихся в волокнистый шарик. По вкусу кока похожа на отвар. Она лишает чувствительности слизистую оболочку и превращает язык в чужеродное тело. Я не знаю ничего, что могло бы сравниться с мате, кроме комка бетеля, начиненного пряностями, хотя он пугает неподготовленного человека выделением обильной слюны, богатой привкусами и ароматами.


Снабжение тропической экспедиции

Магазин фазенды снабдил нас продовольствием: сушеным мясом, рисом, черной фасолью, мукой из маниока, мате, кофе и рападурой. Нам дали в пользование и животных: лошадей для людей, быков для грузов, ибо мы везли с собой вещи с целью обмена их на предметы, нужные для коллекции. Это были детские игрушки, стеклянные бусы, зеркала, браслеты, кольца и духи, наконец, отрезы материи, одеяла, одежда и инструменты. Проводниками нам служили рабочие фазенды, впрочем соглашавшиеся на эту работу неохотно, ибо они разлучались с семьями на рождественские праздники.

Нас ждали в деревнях; сразу после нашего появления в фазенде пастухи-индейцы вакейрос разнесли весть о приезде иностранцев, везущих подарки. Она вызвала у индейцев всевозможные опасения, среди которых преобладала тревога по поводу того, что мы прибыли... завладеть их землями.

 

Мы двигаемся по «тропе индейцев»

Налике, главный город той области, где живут кадиувеу, находится километрах в полтораста от Гуайкуруса, то есть в трех днях пути верхом на лошади. Поскольку быки двигаются медленнее, их высылают вперед. На первом переходе мы предполагали взобраться по склонам Серры-да-Бодокены и провести ночь на плато, на последнем посту фазенды. Очень скоро мы углубляемся в узкие долины, поросшие высокой травой, где лошади с трудом прокладывают себе дорогу. Продвижение затрудняет еще и болотная грязь. Ноги лошади проваливаются, она напрягается, с трудом нащупывая твердую землю, и мы снова оказываемся среди растительности. И тут берегись: безобидный по виду листок может излиться кишащим роем клещей, нашедших под ним убежище. Тысячи оранжевых насекомых пробираются под одежду, покрывают тело текучей пленкой и вгрызаются в него. Для жертвы существует единственный выход — опередить мучителей. Спрыгнув с лошади и сняв с себя всю одежду, нужно энергично бить их, а попутчика попросить снимать их с кожи. Не столь страшны крупные одиночные паразиты серого цвета — не причиняя боли, они закрепляются на эпидермисе. Через несколько часов или дней их обнаруживаешь на ощупь в виде вздутий на теле, которые приходится срезать ножом.

Наконец в кустах появляется просвет, открывающий каменистую дорогу. Она ведет по некрутому склону в сухой лес, где вперемежку растут разнообразные деревья, и помимо них кактусы. Когда мы огибаем скалистый пик, ощетинившийся канделябровыми кактусами, разражается гроза, надвигавшаяся с самого утра. Мы слезаем с лошадей и прячемся в какую-то расщелину, которая оказывается сырой пещерой, но все же защищает нас. Едва мы входим, как она наполняется шумом летучих мышей, ковром устилающих стены, чей сон мы потревожили. Как только дождь кончается, мы возобновляем путь по густому и темному лесу, благоухающему свежими запахами и наполненному дикорастущими плодами. Это женипапо с грубой плотью и терпким вкусом, гуавира, растущая на полянах (считается, что ее прохладная мякоть хорошо утоляет жажду путника), дающее орехи кешью кажу, которое расселяется на месте прежних индейских посадок.

Вид этого плато, поросшего высокой травой и редкими деревьями, характерен для Мату-Гросу. Нам предстоит переход через болотистую местность и грязь, растрескавшуюся под действием морского ветра, по которой бегают мелкие болотные птицы. Вот и кораль (хижина) — это пост Ларгон, где мы застаем семью, занятую разделкой молодого быка. В его окрашенном кровью костяке, словно в лодке, копошатся и раскачиваются, издавая довольные крики, двое-трое голых детишек. Над разведенным на улице огнем, который светится в сумерках, жарится шурраско — мясо, с которого капает жир, в то время как урубу — уборщики падали — сотнями уселись на месте забоя, деля с собаками отбросы и кровь.

После Ларгона мы двигаемся по «тропе индейцев». При спуске серра оказывается очень крутой. Приходится идти пешком, ведя в поводу лошадей, тревожных из-за опасных препятствий. Тропа проходит над потоком, его не видно, но слышно, как вода шумит на камнях и падает каскадом. Мы скользим по мокрым камням или наполненным грязью лужам, оставшимся от последнего дождя. Наконец у подножия серры попадаем в просторную впадину, где недолго отдыхаем с лошадьми, прежде чем пуститься в путь по болоту.

После четырех часов дня пора позаботиться и о стоянке. Мы выбираем несколько деревьев, чтобы подвесить между ними гамаки и противомоскитные сетки. Проводники разводят огонь и готовят еду из риса и сушеного мяса. Так хочется пить, что без всякого отвращения мы поглощаем целые литры смеси из земли, воды и марганцовки. День кончается, через грязную кисею противомоскитных сеток мы недолго любуемся заревом заката. Не успеваешь заснуть, как уже нужно выступать: в полночь нас будят проводники, оседлавшие лошадей. В жаркое время года следует щадить животных и пользоваться ночной прохладой. При лунном свете, невыспавшиеся и продрогшие, мы возобновляем свой путь по тропе. Время проходит в ожидании утренней зари, лошади спотыкаются. Часам к четырем утра добираемся до Питоко, где прежде находился крупный пост «Службы защиты индейцев». Теперь здесь всего три дома, лежащие в развалинах, между которыми только и можно подвесить гамаки. Река Питоко течет бесшумно, вытекая из Пантанала, и через несколько километров она снова теряется в нем. Этот болотный уэд, не имеющий ни истока, ни устья, служит пристанищем множеству пираний, которые опасны для неосторожного путника, но не мешают внимательному индейцу купаться и брать воду: на болоте живут еще отдельные индейские семьи.

Теперь мы уже в настоящем Пантанале: заполненные водой впадины между поросшими лесом горными хребтами сменяются обширными топкими пространствами без единого дерева. Здесь больше бы подошел бык под седлом, ибо грузное животное, управляемое при помощи веревки, продетой через кольцо, закрепленное в носу, лучше переносит изнурительные переходы по трясине, часто погружаясь в воду по самую грудь.

Мы оказались на равнине — такой плоской, что вода стояла на ней, не стекая, после грозы, самой сильной, какую мне когда-либо пришлось пережить. Мы промокли не меньше лошадей, но нам ничего не оставалось, как двигаться вперед: куда ни бросишь взгляд, нигде не было никакого укрытия, ни единого дерева. Справа и слева, подобно разрывам заградительного огня, ударяли молнии. Два часа длилось это испытание, потом дождь прекратился, но на горизонте еще медленно двигались шквалы, как это бывает в открытом море. Но вот на краю равнины вырисовывается глинистая терраса высотой несколько метров, и на фоне неба проступают силуэты десятка хижин. Мы прибыли в Энженью, рядом с Налике, и решили остановиться здесь, а не в прежней столице, которая в 1935 году состояла всего из пяти хижин.


Жилища индейцев

Каркас жилищ состоит из стволов со снятой корой, воткнутых в землю, а балки уложены в верхнюю развилку ветвей, отходящих от ствола. Двускатная крыша покрыта пальмовыми ветвями, однако в отличие от бразильских хижин стен нет. Таким образом, эти постройки олицетворяют некий компромисс между жилищами белых (у них заимствована форма крыши) и прежними индейскими жилищами — навесами с плоским покрытием из циновок.

Эти примитивные жилища отличаются внушительными размерами: редко в каком из них живет одна семья. Некоторые хижины, похожие на длинные ангары, давали приют шести семьям, причем каждая располагалась на пространстве, ограниченном столбами каркаса и огражденном дощатой перегородкой. Там люди проводили время сидя, лежа или присев на корточки; повсюду поставлены, свалены, развешаны шкуры мелких оленей, куски хлопчатобумажной ткани, калебасы, сети, вместилища для соломы. По углам виднеются большие расписные сосуды для воды, поддерживаемые треногами, воткнутыми в землю нижним концом и иногда украшенными резьбой.

В прежние времена жилища кадиувеу представляли собой «длинные дома», как у ирокезов. Сейчас некоторые из них тоже заслуживают это название, однако причины, объединяющие несколько семей в единую трудовую общину, оказались случайными. Теперь уже речь не шла, как прежде, о матрилокальном браке, когда зятья поселялись со своими семьями у родителей жены.


На пароходе по тропической реке

Пассажиров немного, это семьи скотоводов, едущих к своим стадам, странствующие торговцы ливанского происхождения, гарнизонные военные или провинциальные чиновники. Едва поднявшись на борт, вся публика облачается в домашнюю дачную одежду, то есть в полосатые пижамы (у модников шелковые), плохо скрывавшие покрытые волосами тела, и в шлепанцы. Дважды в день все собираются за столом вокруг неизменного меню, состоящего из полного блюда риса, второго блюда из темной фасоли и еще одного — из муки сушеного маниока — все в качестве гарнира к свежей или консервированной говядине. Это называется фейжоада, от слова feijao — «фасоль». Прожорливость моих попутчиков можно сравнить разве что с той рассудительностью, с какой они говорили о нашей повседневной пище. В зависимости от времени трапезы фейжоада объявляется то «превосходной», то «отвратительной», а десерт из жирного сыра и фруктового мармелада — их едят вместе с кончика ножа — они оценивают как «достаточно — или недостаточно — сладкий».

Через каждые тридцать километров пароход останавливается, чтобы набрать на складе дров, а в случае надобности ждет часа два-три, пока наш ресторатор отправляется в прерию, ловит там на лассо корову, забивает ее и свежует тушу с помощью членов команды, которые поднимают мясо на борт, обеспечив им нас на несколько дней.

В остальное время пароход медленно скользит по узким рукавам реки; это называется «обслуживать» эстиройш, как называются участки маршрута, образованные отдельными отрезками реки между двумя поворотами, за которыми ничего не видно. Благодаря излучинам эстиройш иногда так сближаются, что вечером оказываешься всего в нескольких метрах от того места, где находился утром. Судно часто задевает за ветки деревьев затопленного водой леса, безраздельно господствующего на берегу. Шум двигателя пробуждает бесчисленный мир птиц: арара, полет которых расцвечен синим, красным и золотым, ныряльщиков-бакланов, своей извилистой шеей напоминающих крылатую змею, попугайчиков и попугаев, наполняющих воздух криками, достаточно похожими на голос, чтобы их можно было принять за нечеловеческие. Монотонность этого зрелища, разворачивающегося в такой близости, приковывает внимание и вызывает нечто вроде оцепенения. Время от времени пассажиры стряхивают его: это когда изредка реку вплавь пересекает пара оленей или тапиров, а на поверхности воды, легкая как соломинка, извивается гремучая змея либо удав боа, или же копошится стая безобидных крокодилов (их убивают из карабина, целясь в глаз,— занятие, которое очень скоро наскучивает). Ловля пираний проходит оживленнее. Кое-где вдоль реки стоят большие сушильни для мяса, напоминающие виселицу: над усыпанной костями землей подняты параллельные брусья, на которых висят фиолетовые лоскуты, а над ними кружится темная туча американских грифов. После бойни река на несколько сот метров ниже по течению красна от крови. Достаточно забросить удочку, как множество пираний, даже не ожидая погружения крючка без наживки, бросаются к нему, опьяненные кровью, и вот одна из них уже болтается на крючке золотистым ромбом. Тут уж рыбаку нужно быть осторожным, снимая с крючка свою добычу: один укус — и он может лишиться пальца.


На грузовике через джунгли

Не знаю, как нам удалось доехать. Это путешествие оставило в памяти впечатление какого-то кошмара: мы без конца останавливались, разгружали машину, чтобы преодолеть несколько метров препятствий, снова ее загружали, а после того, как удавалось хоть немного продвинуться вперед, опять перекатывали перед ней бревна для продолжения пути. Это так изматывало, что мы засыпали прямо на земле. Среди ночи нас будил гул, шедший откуда-то из-под земли: это были термиты, поднимавшиеся на штурм нашей одежды; копошащейся пленкой они покрывали снаружи прорезиненные накидки, которые служили нам одновременно плащами и подстилками. Наконец, однажды утром наш грузовик спустился к реке Сан-Лоренсу, о чем мы узнали по густому туману в долине. С чувством людей, совершивших героический подвиг, мы возвестили о себе громкими гудками. Однако ни один человек, даже ребенок, не выбежал нам навстречу. Выехали на берег, миновав четыре или пять безмолвных хижин. Никого. Все выглядело нежилым, и очень скоро мы убедились, что люди покинули поселок.

Измотанные до предела мытарствами предыдущих дней, мы впали в отчаяние. Неужели придется отказаться от нашего замысла? Прежде чем возвращаться назад, надо предпринять последнюю попытку, и мы отправились в разные стороны, чтобы обследовать окрестности. К вечеру все вернулись ни с чем, кроме шофера, который обнаружил семейство рыбаков и привел с собой его главу. Бородатый, с кожей нездорового белого цвета, как будто ее очень долго полоскали в воде, он объяснил, что шесть месяцев назад здесь разразилась желтая лихорадка. Те, кто выжил, разошлись кто куда. Но выше по реке еще можно найти людей и взять у них пирогу. Пойдет ли он с нами? Конечно, вот уже несколько месяцев он с семьей кормится только речной рыбой. У индейцев он раздобудет маниок, саженцы табака, а мы заплатим ему немного денег. На таких условиях он гарантировал согласие еще одного владельца пироги, которого мы захватим по пути.


Подготовка к этнографической экспедиции в Центральную Бразилию

Подготовка к этнографической экспедиции в Центральную Бразилию происходит на перекрестке парижских улиц Реомюр—Севастополь. Там обосновались оптовики по торговле швейными и модными товарами; именно там есть надежда найти изделия, способные удовлетворить взыскательный вкус индейцев.

Год спустя после моего посещения бороро были выполнены все условия, необходимые для того, чтобы представить меня этнографом: благословение профессоров, полученное задним числом, устройство выставки моих коллекций в одной из галерей предместья Сент-Оноре, чтение лекций и публикация статей. Я получил и достаточные фонды для проведения более широких начинаний. Прежде всего следовало экипироваться. По опыту моего трехмесячного знакомства с индейцами я мог судить об их требованиях, удивительно одинаковых на всем протяжении Южно-Американского континента.

В одном из кварталов Парижа, который мне был столь же не? ведом, как и Амазония, я занимался поэтому странными упражнениями под взглядами чехословацких импортеров. Поскольку я был совершенно не сведущ в их деле, то не мог воспользоваться техническими терминами для уточнения своих нужд, а лишь прибегал к критериям индейцев. Я старался выбрать самый мелкий бисер для вышивки, так называемый рокай, лежавший тяжелыми клубками в ящиках с перегородками. Я пытался его грызть, испытывая на прочность, сосал, чтобы проверить, прокрашен ли он внутри и не полиняет ли при первом купании в реке. Я менял размеры партий бисера, подбирая его цвета в соответствии с индейскими канонами: сначала белый и черный, в равной пропорции, затем красный, гораздо меньше желтый и для очистки совести немного синего и зеленого, которые, вероятно, будут отвергнуты.

Причины всех этих предпочтений легко понять. Изготовляя собственный бисер вручную, индейцы ценят его тем выше, чем он мельче, то есть требует больше труда и ловкости. В качестве сырья они используют черную кожицу пальмовых орехов, молочный перламутр речных раковин и добиваются эффекта путем чередования этих двух цветов. Как все люди, они ценят прежде всего то, что им известно, поэтому мой белый и черный бисер, по-видимому, будет иметь успех. Названия желтого и красного цветов нередко входят у них в одну языковую категорию, так как эта гамма красок получается ими из биксы, которая в зависимости от качества зерен, их зрелости колеблется между ярко-красным и желто-оранжевым цветами. Что касается красок холодного цвета — синего и зеленого, то они представлены в природе тленными растениями, чем и объясняется безразличие к ним индейцев, а также неточность значения слов, обозначающих эти оттенки: в разных языках синий цвет приравнивается либо к черному, либо к зеленому.

Швейные иглы должны быть достаточно толстыми для прочной нити, но не слишком, так как бисер мелкий. Что касается нити, то лучше всего, чтобы она была яркого цвета, предпочтительно красного, и сильно скручена, как бывает при ремесленном изготовлении. В общем-то я научился остерегаться хлама: благодаря знакомству с бороро я проникся глубоким уважением к индейским техническим навыкам. В условиях жизни вне цивилизации требуются прочные вещи. Чтобы не потерять доверия аборигенов — как бы ни казалось это парадоксально,— нужны изделия из самой закаленной стали, стеклянные бусы, прокрашенные не только снаружи, и нить, в которой бы не усомнился даже шорник английского двора.

Иногда эти требования своей экзотикой приводили в восторг столичных торговцев. У канала Сен-Мартен один фабрикант уступил мне по низкой цене большую партию рыболовных крючков. Целый год таскал я с собой по бруссе несколько килограммов никому не нужных крючков, которые оказались слишком малы для рыбы, достойной внимания амазонского рыбака. В конечном счете мне удалось отделаться от них на боливийской границе. Все эти товары должны были выполнять двойную функцию: с одной стороны, подарков и предметов обмена у индейцев, а с другой — средства моего обеспечения пропитанием и услугами в глухих уголках, где редко встретишь торговцев. Когда к концу экспедиции я исчерпал свои ресурсы, мне удалось продержаться еще несколько недель, открыв лавочку в поселке сборщиков каучука.


Подготовка вьючного каравана через джунгли

Таким образом, я провел месяц в Куябе, организуя экспедицию. Раз уж получено разрешение на поездку, надо идти до конца и решиться на шестимесячное путешествие в сухой сезон через плато, которое мне описывали как пустынное, без гостиниц и без дичи. Поэтому необходимо запастись пропитанием не только для людей, но и для мулов. На них мы будем добираться верхом до бассейна реки Мадейры, а оттуда продолжим путь на пирогах, ибо мулу, если его не кормят кукурузой, не осилить такое путешествие.

Для перевозки продовольствия потребуются быки; они более выносливы и довольствуются тем, что находят сами, жесткой травой и листвой. Тем не менее нужно приготовиться к тому, что часть быков падет от голода и усталости, то есть необходимо обзавестись ими в достаточном количестве. А поскольку, чтобы управлять быками, нагружать и разгружать их на каждой стоянке, необходимы и лишние погонщики, то соответственно на это число людей увеличивается и мой отряд, а вместе с этим — и количество мулов и продовольствия, что требует в свою очередь дополнительных быков. В конечном счете после переговоров со знатоком — бывшим служащим на линии и караванщиками я остановился на количестве в пятнадцать человек, при них столько же мулов и штук тридцать быков. Что касается мулов, то здесь у меня не было выбора: в радиусе пятидесяти километров вокруг Куябы продавалось не больше пятнадцати мулов, и я их купил всех. В качестве главы экспедиции я оставил за собой самое величественное животное — большого белого мула.

Настоящая проблема начиналась при отборе людей: вначале экспедиция включала четырех человек, составлявших научный персонал, и мы хорошо знали, что наш успех, наша безопасность и даже наша жизнь будут зависеть от преданности и компетентности команды, которую предстояло нанять. Целыми днями мне приходилось вежливо отказывать проходимцам из Куябы — шалопаям и авантюристам. В конце концов старый «полковник» из окрестностей города указал мне одного из своих прежних погонщиков, который жил в затерянном поселке и которого он мне обрисовал как бедного, благонравного и добродетельного. Я навестил его, он покорил меня естественным благородством, часто встречающимся у крестьян внутренних районов Бразилии. В отличие от других он не умолял меня оказать ему неслыханную милость — дать возможность получать жалованье в течение целого года, а поставил условие: единолично распоряжаться выбором людей и быков и позволить ему захватить нескольких лошадей, которых он рассчитывал выгодно продать на севере. Я уже купил у караванщиков из Куябы десять быков, прельстившись их статью, но еще больше их вьючными седлами и упряжью из кожи тапира в старомодном стиле. Но эти великолепные быки (я не знал, что они уже прошли пятьсот километров) не имели ни дюйма жира на теле. Один за другим они начали страдать от того, что седла стирали им кожу. Несмотря на сноровку погонщиков, у быков, начиная от хребта, стала сходить кожа, открывая через широкие кровянистые окна кишащий червями позвоночник. Они-то и составили наши первые потери.

К счастью, глава команды Фулженсио сумел укомплектовать стадо животными хотя и не блещущими внешним видом, но зато в большинстве своем дошедшими до конца пути. Что касается людей, то их он выбирал из числа юношей своей деревни или ее округи; они родились при нем и уважали его. В большинстве своем юноши происходили из старых португальских семей, обосновавшихся в Мату-Гросу век или два назад и живших по строгим правилам старых времен.

Как бы ни бедны были эти люди, каждый из них имел вышитое полотенце с кружевами — подарок матери, сестры или невесты — и до конца путешествия не согласился бы вытереть свое лицо чем-либо иным. Когда я впервые предложил им положить порцию сахара в кофе, они гордо ответили, что они не висьядос, то есть не развратники. С ними приходилось довольно трудно, ибо по всем вопросам у них было столь же твердое мнение, как и у меня. Так, я едва избежал бунта по поводу того, какие продукты брать с собой, ибо мужчины были убеждены, что умрут от голода, если весь полезный груз не будет составлять рис и фасоль. В крайнем случае они соглашались на сушеное мясо, несмотря на убеждение, что дичи нам всегда хватит. Но сахар, сушеные фрукты, консервы приводили их в негодование. Они бы отдали за нас жизнь, но обращались к нам грубо, на «ты» и ни за что не согласились бы постирать чужой носовой платок, ибо стирка признавалась женским делом. Основы нашего соглашения были следующие: на время экспедиции каждый получит верховое животное и ружье, кроме питания — жалованье в эквиваленте пять франков в день по курсу 1938 года. Для каждого из них полторы-две тысячи франков, накопленных до конца экспедиции (ибо они ничего не хотели получать в пути), представляли собой капитал, который позволял одному жениться, другому заняться разведением скота... Мы договорились, что Фулженсио наймет также нескольких молодых индейцев пареси, когда мы будем пересекать бывшую территорию этого племени, которое поставляет ныне наибольшую часть персонала телеграфной линии у кромки страны намбиквара.

Так постепенно составлялась экспедиция группами из двух-трех человек и нескольких животных, рассеянных по поселкам в окрестностях Куябы. Сбор должен был состояться в один из июньских дней 1938 года у городских ворот, откуда быки и всадники под началом Фулженсио отправятся в путь с частью груза. Вьючный бык переносит в зависимости от силы от шестидесяти до ста двадцати килограммов. Этот груз равномерно распределяется на две ноши справа и слева с помощью деревянного, обитого соломой седла, покрытого сверху кожей. Ежедневно преодолевается расстояние примерно в двадцать пять километров, но через неделю пути быкам необходимо несколько дней отдохнуть. Поэтому мы решили отправить животных вперед, нагрузив их как можно меньше, тогда как я поеду на тяжелом грузовике, пока позволит дорога, то есть до Утиарити, расположенном в пятистах километрах к северу от Куябы. Этот пост телеграфной линии находится уже на территории намбиквара, на берегу реки Папагайу, через которую грузовик не сможет перебраться из-за слишком ветхого парома. А потом начнется неизвестность.

Через восемь дней после ухода каравана быков (его называют «тропа», то есть «стадо») наш грузовик вместе со своим грузом двинулся в путь. Но мы не сделали и пятидесяти километров, как встретили своих людей и быков, мирно расположившихся в саванне, тогда как я думал, что они уже в Утиарити или недалеко от него. Здесь я в первый, но не в последний раз вышел из себя. И лишь пережив другие разочарования, я постиг, что время не имело более цены в том мире, куда я вступал. Экспедицией руководили не я и не Фулженсио, а быки. Эти тяжеловесные животные превращались не более и не менее как в герцогинь, за причудами, сменой настроения и утомлением которых нам приходилось постоянно следить. Бык не может предупредить, что он устал или его груз слишком тяжел. Он продолжает идти вперед, а потом внезапно рушится на землю, мертвый или изможденный до такой степени, что ему потребуется шестимесячный отдых, чтобы прийти в себя. В этом случае единственное решение — бросить его. Вот почему погонщики зависят от своих животных. У каждого из быков есть свое имя, соответствующее его цвету, поступи или темпераменту.

Как только погонщики считают это необходимым, весь отряд останавливается. Одного за другим животных освобождают от груза, разбивают лагерь. Если местность не вызывает никаких опасений, быков отпускают пастись одних, в противном случае за ними надо присматривать. Каждое утро несколько человек объезжают всю округу на много километров, пока не установят, где находится каждое животное. Пастухи-вакейрос приписывают своим быкам порочные наклонности, так как нередко хитрые животные прячутся несколько дней подряд и их невозможно найти. Разве я не был обречен на бедствие — потерю целой недели — из-за того, что наш мул, как меня уверяли, убежал в кампо, идя сначала боком, а потом пятясь задом, лишь бы его преследователи не могли разобрать следы?

Когда животные наконец собраны, нужно обследовать и смазать мазью их раны, переделать седло, чтобы груз не приходился на больные места. Наконец, нужно надеть на животных упряжь и нагрузить их. Тут начинается новая драма: за четыре-пять дней отдыха животные успевают отвыкнуть от работы. Едва почувствовав на спине седло, они начинают брыкаться и вставать на дыбы, сбрасывая с трудом размещенный груз, тогда приходится все начинать сначала. Еще хорошо, если освободившийся от поклажи бык не пускается рысью в поле, ибо тогда нужно снова разбивать лагерь, разгружать, а затем пасти всех животных и так далее, пока не будет собран весь отряд, после чего можно снова начать погрузку, возобновляемую таким образом раз пять-шесть.


Прививка знахаря

В Барра-ду-Бугрис, местечке в верховьях реки Парагвай (Западное Мату-Гросу), жил один знахарь, который вылечивал от змеиных укусов. Сначала он колол предплечье больного зубами питона, затем порохом чертил на земле крест и поджигал его, велев больному протянуть над дымом руку. Наконец, он брал прокопченную вату от трута кремневой зажигалки, окунал ее в водку и  давал смесь выпить больному. Это было все.

Однажды глава отряда сборщиков рвотного корня попросил знахаря сделать такую «прививку» своим людям, которые должны прибыть через несколько дней, в воскресенье. А в субботу утром они услышали на улице вой собаки, которая, как оказалось, увидела чем-то разгневанную гремучую змею. Знахарь отказался поймать пресмыкающееся, как ему велел глава отряда. Тот заявил, что в таком случае «прививка» отменяется. Знахарь подчинился, протянул руку к змее, она укусила его, и он умер.

Тот, кто рассказал эту историю, тоже прошел «прививку» знахаря и, чтобы проверить ее действенность, даже нарочно дал змее укусить себя. Все окончилось благополучно. Правда, добавил он, выбранная им змея не была ядовитой.


Полевой лагерь на Амазонке

И вот мы разбили лагерь на верху Томбадора. Этой скалистой шпорой заканчивается шапада — плато, поднимающееся над бассейном реки Парагвай. Шапада нависает над рекой на высоте трехсот метров, с другой ее стороны стекают ручьи, снабжающие водой уже притоки Амазонки. Что можно еще делать в неприветливой саванне, когда между несколькими найденными деревьями подвешены гамаки и натянуты противомоскитные сетки, как не спать, мечтать и охотиться? Сухой сезон начался месяц назад, стоял июнь. Не считая обычных незначительных августовских осадков (которые, кстати, в том году так и не выпали), до сентября не прольется ни капли дождя. Саванна уже приняла зимний вид: увяли и засохли растения — частые жертвы всепожирающего огня бруссы, оставляющего после себя лишь обширные пятна песка, прикрытые обуглившимися веточками. Редкая дичь, населяющая плато, спасается от огня в непроходимых купах рощ, где находит она небольшие зеленые пастбища.

В сезон дождей, с октября по март, когда осадки выпадают почти ежедневно, температура поднимается днем до сорока двух — сорока четырех градусов, ночи же бывают прохладные, даже с внезапным и недолгим похолоданием на заре. Напротив, для сухого сезона характерны сильные температурные колебания. В это время нередко температура от дневного максимума в сорок градусов падает ночью до восьми — десяти градусов.

Расположившись вокруг лагерного костра, мы попиваем мате и слушаем рассказы двух братьев, приданных нашей службе, и шоферов о «приключениях» в сертане. Они объясняют, почему большой муравьед тамандуа безобиден в саванне: встав на дыбы, он не держит равновесия. В лесу же он опирается хвостом на дерево и может разорвать передними лапами любого, кто к нему приблизится. Муравьеду не страшны ночные нападения, «он спит, положив голову вдоль тела, и даже ягуару не узнать, где его голова». В сезон дождей, по словам рассказчиков, следует опасаться диких свиней, которые бродят стадами в пятьдесят и более голов и якобы так «скрипят челюстями», что их слышно за несколько километров! При этом звуке охотнику, говорят они, остается лишь бежать, так как, если он убьет или ранит хотя бы одно животное, псе остальные сразу перейдут в нападение. Тут уж спасение можно найти только на дереве или на термитнике.


Жизнь индейцев Намбиквара в Тропической Америки

Год у намбиквара разделяется на два четких периода. В дождливый сезон, с октября по март, каждая группа выбирает место повыше и посуше возле русла речки или ручья. Там индейцы строят примитивные хижины из ветвей деревьев. В глубине влажных долин они выжигают участки в галерейном лесу и разводят огороды, где высаживают главным образом маниок (сладкий или горький), различные виды кукурузы, табака, иногда фасоль, хлопчатник, земляные орехи и тыквы. Женщины растирают маниок на досках, утыканных колючками пальм, а если им приходится иметь дело с его ядовитыми разновидностями, то выжимают сок, сдавливая свежую мякоть в скрученной коре.

Того, что дает огородничество, хватает лишь на часть оседлой жизни. Намбиквара сохраняют даже выжимки маниока, закапывая их в землю и извлекая оттуда полусгнившими через несколько недель или месяцев.

В начале сухого сезона намбиквара покидают деревню, и каждая община распадается на несколько групп. В течение семи месяцев они бродят по саванне в поисках мелкой съедобной живности (личинок, пауков, кузнечиков, грызунов, змей, ящериц), собирают плоды, зерна, корни, дикий мед — короче говоря, все, чем можно спастись от голодной смерти. Они разбивают лагерь на один или несколько дней, а иногда и недель, наскоро устраивают укрытия по числу семей, втыкая ветви пальм или других деревьев полукругом в землю и связывая их наверху. В течение дня ветки с одной стороны выдергивают и втыкают с другой, для того чтобы такой заслон всегда укрывал от солнца, а в случае необходимости защищал от ветра или дождя.

В этот период все заботы направлены на поиски пищи. Женщины вооружаются палкой-копалкой, с помощью которой они извлекают корни и убивают мелких животных. Мужчины охотятся с большими луками, сделанными из пальмовых ветвей, и стрелами, которые поражают своим разнообразием. Одни, с затупленным наконечником, чтобы не втыкались в ветки, предназначаются для охоты на птиц, другие — рыболовные, без оперения, заканчивающиеся тремя или пятью расходящимися остриями; отравленные стрелы, наконечники которых натерты ядом кураре и защищены бамбуковым футляром, предназначены для охоты на небольших животных, а на крупных зверей — ягуара или тапира — охотятся со стрелами, имеющими копьевидный наконечник, сделанный из большого обломанного куска бамбука; они вызывают кровотечение, ускоряющее действие яда.

После великолепия «дворцов» бороро трудно себе представить убогое убранство жилья намбиквара.

Ни мужчины, ни женщины не носят никакой одежды. Намбиквара отличаются от соседних племен как физическим типом, так и бедностью культуры. Намбиквара маленького роста; у мужчин средний рост примерно 1,6 метра, а у женщин — 1,5 метра. Последним, как и большинству южноамериканских индеанок, несвойственна гонкая талия, но у них более хрупкие члены, их конечности меньше, а запястья тоньше. Кожа у них более смуглая.

Многие намбиквара страдают от кожных болезней, и нередко их тело покрывают фиолетовые пятна. Намбиквара любят поваляться в песке, и у здоровых людей кожа, припудренная песком, приобретает золотистый цвет и бархатистость, которые особенно соблазнительно выглядят у молодых женщин.

Голова у этих индейцев удлиненной формы, черты нередко тонкие, точеные, взгляд живой. Волосяной покров развит сильнее, чем у большинства племен монголоидной расы, волосы редко бывают настоящего черного цвета и слегка волнистые.

Физический тип намбиквара поразил первых увидевших их европейцев, и они даже выдвинули гипотезу о скрещении индейцев с чернокожими, бежавшими с плантаций и нашедшими убежище в колонии мятежных рабов. Но следовательно, это должно было произойти в недавнее время, а тогда непонятно, почему, как мы это проверили, кровь намбиквара принадлежала к нулевой группе, что свидетельствует или об их чисто индейском происхождении, или во всяком случае о длительной многовековой изолированности от других народов.

Ныне физический тип намбиквара представляется нам более ясным, он напоминает тип людей, останки которых были обнаружены в Бразилии в пещерах Лагоа-Санта, одной из стоянок штата Минас-Жерайс.

Я с изумлением встретил здесь лица почти кавказского типа, такие же, как у некоторых статуй и на барельефах области Веракрус, относящихся к самым древним цивилизациям Мексики. Это сходство казалось еще более странным в связи с бедностью матереальной культуры намбиквара, которую трудно было сравнить с самыми развитыми культурами Центральной или Северной Америки; она скорее заставляла относиться к ним как к людям каменного века.

«Костюм» женщин намбиквара состоит из тонкой нитки ракушечного бисера вокруг талии, бус или перевязей, а также подвесок из перламутра или перьев, браслетов, выточенных из панциря броненосца, и иногда узких хлопковых или соломенных повязок выше локтя и вокруг щиколоток. Мужской наряд был еще бесхитростнее, за исключением соломенного помпона, иногда прицепленного к поясу над половым членом.

Кроме лука и стрел вооружение намбиквара включает нечто вроде сплющенной рогатины, которой пользуются как в магических, так и в военных целях. Я видел, как ею манипулировали, чтобы прогнать ураган или убить (бросая в нужном направлении) атасу — злых духов бруссы. Индейцы называют этим же именем (атасу) звезды и быков, которых они очень боятся; в то же время они убивают и с удовольствием едят мулов. Мои ручные часы, с их точки зрения, тоже были атасу.

Все имущество намбиквара легко умещается в корзине, которую во время кочевок носят за спиной женщины. Эти корзины плетут из шести полос расщепленного вдоль бамбука (две перпендикулярные пары полос и одна косая пара), образующих сеть с широкими звездообразными ячейками. Слегка расширяющиеся кверху корзины заканчиваются внизу в форме перчаточного пальца. Их размер может достигать иногда полутора метров, то есть роста той, кто их носит. На дно кладется несколько завернутых в листья выжимок маниока, а сверху движимое имущество и снаряжение: калебасы, ножи, сделанные из режущего куска бамбука, из грубо отесанных камней или полос железа (полученных путем обмена), закрепленных с помощью воска и веревочек между двумя деревянными планками, образующими ручку; дрели с каменным или металлическим сверлом, укрепленным на конце стержня, который вращают между ладонями. У индейцев есть также металлические топоры, полученные от Комиссии Рондона, так что их каменные топоры служат теперь только наковальней для обработки предметов из ракушек или кости. Но намбиквара по-прежнему пользуются каменными жерновами и полировальными инструментами. Глиняная посуда не знакома восточным группам (среди которых я начал свое обследование); во всех остальных местах она есть, но остается грубой.

У намбиквара нет пирог, через реки они переправляются вплавь, иногда пользуясь как спасательным кругом связками хвороста.

В своей корзине намбиквара в основном носят материал, из которого по мере надобности изготовляют нужные предметы. Среди этого материала разные куски дерева, в частности для добывания огня трением, комки воска или смолы, клубки растительных волокон, кости, зубы и когти животных, клочки меха, перья, иглы ежа, ореховая скорлупа, иногда — раковины, камни, хлопок и зерна.

Набор всех этих предметов обескураживает исследователя своей хаотичностью, он кажется результатом скорее не человеческого труда, а деятельности гигантского вида муравьев. Когда намбиква-ра шагают цепочкой в высокой траве и каждая женщина несет на спине светло-желтую корзину, они действительно напоминают колонну муравьев, переносящих на спине яйца.

Индейцам Тропической Америки мы обязаны изобретением гамака; отсутствие этого предмета, предназначенного для отдыха или сна, символизирует у них бедность. Намбиквара спят прямо на земле и голыми. Поскольку ночи в сухой сезон холодные, они согреваются, прижимаясь друг к другу или придвигаясь к лагерным кострам, которые к утру гаснут. На заре индейцы просыпаются перепачканными в еще теплой золе очага. По этой причине пареси дали им прозвище «уаикоакоре» — «те, что спят прямо на земле».

Намбиквара просыпаются с рассветом, раздувают огонь, кое-как согреваются после холодной ночи, а затем немного подкрепляются остатками вчерашней еды. Чуть позже мужчины группами или в одиночку отправляются на охоту. Женщины остаются в лагере готовить пищу. Когда начинает подниматься солнце, женщины и дети идут к реке, купаются и веселятся. Иногда они зажигают костер, садятся рядом на корточки, чтобы согреться, и шутки ради преувеличенно дрожат. В течение дня купаются несколько раз.

Ежедневные занятия меняются мало. Больше всего времени и забот поглощает приготовление пищи: нужно растереть и выжать маниок, высушить мякоть или сварить ее, очистить и проварить орехи, которые придают большинству блюд запах горького миндаля. Когда появляется необходимость пополнить запасы еды, женщины и дети отправляются собирать плоды и ловить мелких животных. Если пищи достаточно, женщины прядут, присев на корточки или встав на колени и упершись ягодицами в пятки. Или же они вырезают, полируют и нанизывают бусы из скорлупы орехов или раковин, делают ушные подвески либо другие украшения. А когда устают, ищут друг у друга вшей, бродят без дела или спят.

В самые жаркие часы лагерь замолкает; его обитатели сидят молча или спят в жидкой тени своих укрытий. В остальное время все занятия сопровождаются разговорами. Почти всегда веселые и смеющиеся, намбиквара отпускают шутки, а иногда и непристойные или грубые выражения, которые встречаются громкими взрывами смеха. Работа часто прерывается из-за чьего-либо прихода или из-за вопросов. Если совокупляются две собаки или птицы, все замирают, прекращая свои дела, и наблюдают с неослабным вниманием, затем после обмена мнениями по поводу столь важного события работа возобновляется.

Дети большую часть дня бездельничают. Правда, девочки иногда занимаются теми же делами, что и женщины, мальчики же ничего не делают или ловят рыбу, сидя на берегу реки. Оставшиеся в лагере мужчины плетут корзины, делают стрелы или изготовляют музыкальные инструменты, а порой оказывают помощь по хозяйству. В семьях, как правило, царит согласие.

Часам к трем-четырем с охоты возвращаются остальные мужчины, лагерь приходит в движение, разговоры становятся оживленнее. Люди собираются не только семьями, но и группками. Едят лепешки из муки маниока и все то, что было собрано за день. Когда темнеет, несколько женщин отправляются в соседнюю бруссу собирать или рубить дрова на ночь. В сумерках слышно, как они возвращаются, спотыкаясь под ношей, которая натягивает повязку на голове. Чтобы снять поклажу, они садятся на корточки и слегка отклоняются назад, опуская бамбуковую корзину на землю и освобождая лоб от повязки.

Ветки сваливают в одном из уголков лагеря, и их берут все по мере надобности. Семейные группки снова собираются вместе вокруг своих разгорающихся очагов. Вечер проходит в разговорах или же в песнях и танцах. Иногда эти развлечения затягиваются до глубокой ночи, но обычно, поласкав друг друга и шутливо поборовшись, пары теснее льнут друг к другу, матери прижимают к себе заснувших детей, все замолкает, и холодную ночь оживляет лишь треск поленьев, легкие шаги подносящего дрова человека или лай собак.

У намбиквара мало детей. Как я заметил впоследствии, бездетные пары не редкость, один-два ребенка кажутся обычным явлением; лишь в качестве исключения встречаются семьи, в которых больше трех детей. Половые отношения между родителями запрещаются, пока новорожденный не отнят от груди, то есть зачастую пока тому не минет два года. Мать носит ребенка на бедре, где он поддерживается широкой перевязью из коры или хлопка, на спине же у нее висит корзина.

Условия кочевой жизни, трудности с пропитанием заставляют индейцев всячески избегать деторождения. Женщины не останавливаются перед применением механических средств или лекарственных растений, чтобы вызвать выкидыш.

В пору созревания маниока мужчина ежедневно приносит связку корней, которые женщина растирает и выжимает, чтобы испечь лепешки. А если мужчина пришел с удачной охоты, жен шина быстро печет куски дичи, зарывая их в горячую золу семейного очага. Однако на семь месяцев маниока не хватает; что касается охоты, то она зависит от удачи. В этих бесплодных песках сама) малая дичь не расстается с тенью и пастбищами у источников, раз деленных большими пространствами полупустынной бруссы. По этому семье в основном приходится существовать на то, что соберут женщины.

Я часто разделял с намбиквара эти игрушечные обеды, которые в течение половины года являются для них единственной надеждой не умереть с голоду.

Когда после неудачной охоты мужчина, молчаливый и усталый, возвращается в лагерь и бросает рядом с собой лук и стрелы, воспользоваться которыми ему не пришлось, женщина извлекает я своей корзины трогательный набор: несколько оранжевых плодов пальмы бурити, двух крупных ядовитых пауков-птицеедов, нескольких ящериц и их крошечные яйца, летучую мышь, маленькие плоды пальмы бакаюва или уагуассу и горсть кузнечиков. Мякоть плодов пальм давят руками в наполненном водой калебасе, орехи колют камнем, животных и личинки вперемешку закапывают в золу. Потом вся семья весело истребляет этот обед, которого не хватило бы для утоления голода одного белого.

У намбиквара отношения между мужчинами и женщинами определяются двумя полюсами их деятельности, от которой зависит их существование. На одном полюсе — оседлая жизнь, связанная с сельским хозяйством и основанная на двоякой деятельности мужчин: строительстве хижин и огородничестве, на другом — кочевой период, в течение которого они кормятся в основном за счет того, что собирают женщины. При этом оседлая жизнь означает уверенность в завтрашнем дне и изобилие пищи, а кочевой период — зависимость от случая и голод. На эти две формы существования — зимнюю и летнюю — намбиквара реагируют очень по-разному. О первой они говорят с грустью, которая объясняется покорным принятием условий жизни с утомительным повторением одних и тех же ее проявлений, тогда как вторую они описывают в возбужденном и восторженном тоне как нечто вновь открытое.


Трудные маршруты по саванне

Я покинул Куябу в июне, а теперь уже сентябрь. Вот уже месяца три как я брожу по плато. Пока отдыхают быки и мулы, я живу в лагере с индейцами, а в то время, как неровная иноходь мула набивает мне синяки, вспоминаю отдельные эпизоды из своего путешествия и размышляю о смысле своей затеи.

Меня начинает одолевать скука. Уже несколько недель перед моими глазами расстилается однообразная саванна, такая сухая, что живые растения трудно отличить здесь от увядшей зелени, тут и там виднеющейся на месте покинутого лагеря. Отдельные черные следы пожаров в бруссе сменяются землей, сплошь выжженной солнцем.

Мы прошли от Утиарити до Журуэны, затем до Жуины, Кампус-Новус и Вильены. Теперь мы двигались к последним постам на плато: Трес-Буритис и Баран-ди-Мелгасу, которые находятся уже на спуске.

Почти при каждом переходе мы теряли одного или двух быков — они гибли от жажды, усталости или из-за отравления ядовитой травой. Переходя через речку по прогнившему мостику, несколько быков упали в воду вместе с грузом, и мы с большим трудом спасли экспедиционную казну. Но подобные происшествия случаются редко. Ежедневно повторяется одно и то же: разбивка лагеря, подвешивание гамаков и противомоскитных сеток, размещение грузов и вьючных седел в местах, недоступных термитам. Назавтра готовимся в путь, и все происходит в обратном порядке.

Когда встречаем группу индейцев, устанавливается другой привычный порядок: перепись, выяснения, как на их языке называются части тела, термины родства, определение родословных, составление описи имущества. При этом я чувствую, что, убежав от бюрократии, сам становлюсь бюрократом.

Дождя нет уже пять месяцев и вся дичь покинула эти места. Мы бываем счастливы, если нам удается подстрелить тощего попугая или поймать большую ящерицу тупинамбис (Эта ящерица достигает одного метра; она съедобна), которую мы варим вместе с рисом; иногда печем прямо в панцире сухопутную черепаху или броненосца, имеющего темное жирное мясо.

Но чаще всего приходится довольствоваться тем самым сушеным мясом, которое приготовил для нас несколько месяцев назад мясник в Куябе. Каждое утро мы раскладываем на солнце и проветриваем толстые, кишащие червями листы этого мяса, а на следующий день обнаруживаем их в том же самом состоянии. Правда, один раз кто-то убил дикую свинью. Недожаренное, с кровью мясо сказало на нас более возбуждающее действие, чем вино. Каждый съел не меньше фунта, и тогда я понял, чем объясняется распространенное среди многих путешественников мнение о прожорливости «дикарей». Достаточно хоть немного пожить их жизнью, чтобы испытать ненасытный голод и понять, что его утоление приносит нечто большее, чем насыщение,— счастье.

В окрестностях Баран-ди-Мелгасу некоторые участки прерии с зеленой травой окружал влажный лес, откуда доносились громкие трубные звуки жаку, птицы-собаки. В течение трех дней мы ходили на охоту в лес и возвращались в лагерь, нагруженные Дичью. Нас охватило какое-то исступление: мы только и занимались тем, что готовили пищу и ели. Отныне у нас не будет недостатка ни в чем. Тщательно сберегаемые запасы сахара и спиртного растаяли моментально. Из амазонской пищи особенно вкусны были токари, или бразильские орехи, сердцевину которых можно растереть до белого соуса или жирного крема.

Вот список наших гастрономических упражнений, который я обнаружил в своих заметках: колибри, поджаренные на брошетах и подающиеся в горящем виски; хвост каймана, поджаренный на решетке; жареный попугай, подающийся в горящем виски; рагу из дикого индюка и почек разных пальм в соусе из токари и с перцем; жаку в жженом сахаре.

После этого разгула и мытья (во время путешествия мы порой по нескольку дней не могли снять комбинезоны) я начал строить план относительно второй части путешествия. Отныне я решил передвигаться по рекам, а не по заросшим лесным просекам. У меня осталось всего семнадцать быков из тридцати одного, с которыми мы начинали путешествие, да и они в таком состоянии, что уже не могут идти дальше.


На лодке под тропическим дождем

Начальник поста в Баран-ди-Мелгасу одалживает нам два галиота (легкие дощатые лодки) и гребцов. Прощайте, мулы! Теперь остается только спуститься по течению реки Машаду. Забыв, что сухой сезон кончился, мы в первый вечер не позаботились найти укрытие от возможного дождя и подвесили гамаки между деревьями на берегу. Гроза разразилась среди ночи с грохотом скачущей галопом лошади. Прежде чем мы проснулись, гамаки наши уже превратились в ванны. Мы наскоро развернули брезент и спрятались под ним, потому что растянуть его в этом потопе было невозможно. О сне не могло быть и речи. Присев на корточки в воде и поддерживая брезент головами, мы все время вынуждены были следить за тем, чтобы складки брезента не наполнялись водой, и спешили вылить ее прежде, чем она протечет насквозь.

На следующий день дождь продолжал лить, и мы плыли на пост Пимента-Буэну, непрерывно выливая из лодок воду.

 

Путешествие в лодке по тропической реке

Прежде всего требовалось возобновить привычку к жизни на воде, приобретенную три года назад на реке Сан-Лоренсу. Надо было вспомнить, что я знал о различных по формам и размерам пирогах, выдолбленных из ствола дерева или собранных из досок. Опять пришлось привыкать часами сидеть на корточках в воде, которая проникает через трещины в дереве и которую непрерывно вычерпываешь маленьким калебасом. Кроме того, необходимо было соблюдать чрезвычайную осмотрительность при каждом движении, чтобы не перевернуть лодку. Индейцы говорят: «У воды нет волос», то есть, если выпадешь за борт, не за что будет ухватиться. Надо запастись терпением, чтобы при каждом препятствии в речном русле выгружать тщательно уложенные продукты и материалы, переносить их из пироги на скалистый берег и возобновлять эту операцию через каждые сто метров.

Эти препятствия могут быть разными: безводное русло, стремнины, водопады. Каждому из них гребцы тотчас же дают название по какой-нибудь памятной подробности: например, по детали пейзажа (кастаньял — «каштановая роща», «пальмы»); по случаю на охоте (веадо—«олень», арарос—«попугаи араураке»); по личным связям путешественника с этим местом (криминоза — «преступница»); энкренка — непереводимое существительное, выражающее затруднительное положение, и т. д.

Гребцы пробуют нужные ритмы. Сначала ряд мелких ударов: плюф, плюф, плюф... затем сильный рывок. Два резких постукивания по борту пироги чередуются с ударами весел: тра-плюф-тра, тра-плюф-тра; наконец налаживается походный ритм, когда один раз весло погружается в воду, а затем просто скользит по поверхности, но по-прежнему это сопровождается постукиванием и отделяется от следующего движения еще одним постукиванием: тра-плюф-тра-ш-тра; тра-плюф-тра-ш-тра... Таким образом поочередно выставляются то синяя, то оранжевая поверхность лопасти весел. Пролетающие над рекой большие попугаи ара при каждом своем повороте сверкают золотыми перьями живота или лазурной спиной.

Воздух уже не столь прозрачен, как во время сухого сезона. На заре все тонет в густой розовой пене утреннего тумана, поднимающегося от реки. Уже тепло. Постепенно источник этого неопределенного тепла уточняется. То, что было рассеянной температурой, становится солнечным лучом, падающим на какую-то часть лица или рук. Начинаешь понимать, почему исходишь потом. Оттенки розового цвета умножаются, появляются голубые островки. Создается впечатление, что туман еще больше густеет, в то время как он рассеивается.

Мы с трудом поднимаемся вверх по реке, и гребцам требуется отдых. Утро проходит в том, что мы грубой удочкой с наживкой из диких ягод ловим рыбу для пейшады — амазонской ухи. Это желтые от жира пакус, которых едят ломтями, держа за кость подобно натуральной котлете; пираканжубас — серебристые, с красным мясом; румяные дорады; каскудо в панцирях, как омары, но черного цвета; пятнистые пиапарас; пиава, куримбата...

Надо быть очень осторожным с ядовитыми скатами и электрическими скатами пураке, которых ловят без наживки,— их разряд может убить мула. Но еще больше, как рассказывают мужчины, следует бояться малюсеньких рыбок, которые якобы проникают в мочевой пузырь того, кто находится в воде.

Иногда через гигантскую зеленую плесень, которую образует лес на берегу, нам доводится наблюдать внезапное возбуждение стаи всевозможных обезьян: гуариба — ревунов, паукообразных обезьян, капуцинов, обезьян цог-цог, которые за час до зари будят лес своими криками: у них огромные миндалевидные глаза, высокомерная осанка и шелковистая пышная шкура. Тут же целые семейства маленьких обезьян: уистити, или мармозетки, разные виды макак — «ночные» с глазами цвета темного желатина, «с ароматом», «солнечные глотки» и т. д.

Достаточно выпустить в эти скачущие стаи одну пулю, чтобы почти наверняка убить какую-нибудь обезьяну. Поджаренная, она превращается в детскую мумию со скрюченными ручками. Рагу из нее имеет вкус тушеного гуся.

Около трех часов пополудни небо темнеет, доносятся раскаты грома, и дождь широкой вертикальной полосой закрывает полнеба. Дойдет ли она до нас? Полоса распадается на струи, а с другой стороны появляется свет, сначала золотистый, а потом полинявшего синего цвета. Лишь середина горизонта еще закрыта дождем. Но тучи тают, пелена расходится в стороны и наконец рассеивается. Остается пестрое небо, на синем и белом фоне которого громоздятся черные тучи. Пока не началась следующая гроза, самое время пристать к берегу. Высаживаемся там, где лес кажется не таким густым. Наскоро вырубаем полянку большими ножами и смотрим, мет ли среди оставленных стволов пао ди новато — дерева новичка, названного так потому, что только простак может привязать к нему свой гамак: с этого дерева тут же обрушивается целая армия красных муравьев. Проверяем, не осталось ли также пао дальо — дерева с запахом чеснока.

Если повезет, мы найдем дерево совейра; когда надрежешь его ствол, то за несколько минут из него выльется больше «молока», чем дает корова. Оно жирное и пенистое, но, если пить его сырым, во рту все покрывается как бы прорезиненной пленкой.

На миртовом дереве араса растут фиолетовые плоды величиной с вишню и со вкусом терпентина; они кисловатые, а если раздавить их в воде, она покажется газированной.

Стручки дерева инга наполнены нежным сладким пушком, ба-кури напоминает грушу, и, наконец, ассая — самое вкусное из всего, что дает лес: ее свежий отвар напоминает густой, пахнущий малиной сироп, но, если оставить этот напиток на ночь, он свертывается, как творог, и становится кислым.

Пока одни поглощены кулинарными заботами, другие подвешивают гамаки под навесами из веток, образующими легкую пальмовую крышу. И вот все успокаиваются возле лагерного костра. Приходит время историй с непременными привидениями и при зраками: оборотнем, лошадью без головы или старухой с головой скелета. В отряде всегда найдется бывший старатель (гаримпейро который сохранил тоску по тому периоду своей жизни, когда каждый день озарялся для него надеждой на богатство: «Однаждь когда я занимался тем, что «писал» — то есть промывал гальку,— в мой таз попало небольшое сверкающее зернышко величиной с ри синку; оно испускало ослепительный свет. Я не думаю, что существует более прекрасная вещь... Смотришь на него, и как будто тебя ударяет электрическим током!»

Начинается спор: «Между Розариу и Ларанжалом на холме есть сверкающий камень. Его видно за километры, особенноно чью».— «Это, наверное, горный хрусталь?» — «Нет, хрусталь не дает света в темноте, так сверкает только алмаз».— «И никто не нашел его?» — «О, такие алмазы... час их находки и имя владельца предопределены давно!»

Те, кому не хочется спать, устраиваются иногда до зари на берегу реки, зачастую они просто подкидывают дрова в огонь, но если заметят следы кабана, капибары (Грызун, крупная морская свинка)  или тапира, то толстой палкой ритмично бьют по земле: пум... пум... пум. Животные думают, что это падают плоды и прибегают на шум, причем в неизменном порядке: сначала кабан, потом ягуар.

Теперь, обсудив дневные происшествия и пропустив по кругу мате, остается только проскользнуть в гамак с противомоскитной сеткой, напоминающий то ли кокон, то ли бумажного змея. Устроившись, каждый заботливо подтягивает сетку за край вверх, чтобы она нигде не касалась земли. Теперь она образует что-то вроде кармана. Тяжелый револьвер своим весом удерживает ее, оставаясь к тому же под рукой. Вскоре начинается дождь.


Тропический рай

Мы поднялись по реке за четыре дня; стремнин было так много, что приходилось раз по пять в день выгружать, переносить и вновь нагружать лодки. Река протекала среди скал, которые разделяли ее на многочисленные рукава; посередине громоздились, зацепившись за подводные глыбы, снесенные течением деревья с приставшей к ним землей и растительностью. На этих импровизированных островках растения быстро оживали. Деревья росли прямо из воды, цветы распускались сквозь струи. Казалось, не было больше ни реки, ни берегов, существовал лишь лабиринт букетов, освеженных течением, и прямо из пены вырастала почва.

Это содружество стихий простиралось и на живых существ. Для своего существования индейцы нуждаются в огромных пространствах. Но здесь изобилие животных свидетельствовало о том, что в течение десятилетий человек был бессилен поколебать естественное равновесие. На деревьях висело, пожалуй, больше обезьян, чем листьев. Стоило только протянуть руку к выступающим из воды скалам, и она тут же натыкалась или на черных как смоль крупных диких индюков с янтарным или коралловым клювом, или на синие, переливающиеся муаром крылья жакамина. Птицы от нас не убегали. Когда я созерцал эти живые драгоценности, бродящие среди струящихся лиан и потоков листвы, перед моим взором вставали те картины Брейгеля, где рай изображался в виде трогательной близости между растениями, зверями и людьми.


Круглые хижины индейцев

Я провел в деревне мунде приятную неделю, ибо хозяева оказались чрезвычайно простыми, терпеливыми и сердечными. У меня вызывали восхищение их огороды, где росли кукуруза, маниок, батат, арахис, табак, тыквы, различные виды бобов и фасоли. Когда  мунде расчищают участок леса, они оставляют пни от некоторых деревьев, где размножаются толстые белые личинки, которыми они лакомятся.

Круглые хижины пропускали рассеянный свет, сверкающий в солнечных лучах, проникающих через щели. Хижины были построены из воткнутых по кругу жердей. Все жерди соединялись примерно на четырехметровой высоте и были привязаны к центральному столбу, который проходил через кровлю. Стоящие внутри столбы образовывали контрфорсы. Между ними висело с десяток гамаков, сплетенных из хлопковых веревок. Остов был покрыт пальмовыми ветками; их листья были срублены с одной стороны и перекрывали друг друга наподобие черепицы.

Диаметр самой большой хижины достигал двенадцати метров; там жили четыре семьи, причем каждой отводилось пространство между двумя столбами. Всего таких площадок было шесть, но две из них, соответствующие противоположным дверям, оставались свободными, чтобы не мешать проходу. Я проводил в хижине целые дни, сидя на одной из тех деревянных скамеечек, которыми пользуются индейцы; они сделаны из половинки выдолбленного пальмового полена, положенного на плоскую часть. Мы ели кукурузные зерна, поджаренные на глиняной доске, и пили из калебаса маисовую водку — напиток, напоминающий нечто среднее между пивом и супом. Внутри калебасы были черными из-за какой-то содержащей уголь обмазки, а их наружные стенки украшали линии, зигзаги, круги и многоугольники, выполненные насечкой или выжженные.

 

Жизнь путешественников в тропическом лесу

Меня влечет лес. Я нахожу в нем то же очарование, что и в горах, но он более спокоен и приветлив. Долгие странствия по саваннам Центральной Бразилии вновь сделали для меня привлекательной ту дикую природу, которую любили древние: молодую траву, цветы и влажную свежесть чащ. Сообщество этой растительности препятствует проникновению человека, торопится скрыть следы его пребывания. В лес подчас бывает нелегко проникнуть, и он требует от того, кто туда углубляется, тех же уступок, которые — более непосредственно — предъявляет гора к ходоку.

Лес не имеет такой протяженности, как большие горные цепи, он быстро смыкается и заключает в себе микровселенную, которая изолирует человека так же надежно, как и пустынные пространства. Целый мир трав, цветов, грибов и насекомых ведет там независимую жизнь, в которую мы можем быть приняты лишь в том случае, если проявим терпение и смирение. Пройдя по лесу несколько десятков метров, забываешь о внешнем мире, одна вселенная сменяется другой, менее приятной для взгляда, но более привлекательной для слуха и обоняния. Возрождаются считавшиеся исчезнувшими блага: тишина, свежесть, покой. Близость с растительным миром дарует то, в чем нам ныне отказывает море и за что горы заставляют платить слишком высокую цену.

Самые характерные особенности леса раскрылись для меня, когда я столкнулся с ними в самом их выразительном проявлении в Бразилии. Между лесом, где я намеревался встретиться с тупикавахиб, и лесом наших широт разница столь велика, что ее трудно выразить словами.

Если смотреть издали, амазонский лес представляется грудой застывших пузырей, вертикальным нагромождением зеленых наростов. Но когда прорываешь пленку и проникаешь внутрь, начинаешь его воспринимать по-другому: эта расплывчатая масса превращается в величественную вселенную. Лес предстает не земным беспорядком, а каким-то инопланетным миром.

Как только глаз привыкает распознавать эти сближенные планы, а разуму удается преодолеть первое впечатление скученности, становится видимой целая сложная система. Различаешь нависающие друг над другом ярусы, которые, несмотря на разницу в высоте и пространстве, воспроизводят одну и ту же конструкцию: самый низкий ярус составляют кустарники и травы, которые не превышают человеческого роста; над ними высятся бледные стволы деревьев и лианы, пользующиеся пространством, свободным от всякой растительности. Немного выше эти стволы утопают в ярко-красных цветах бананов. Затем они вырываются из этой пены, чтобы снова исчезнуть в цветах пальм, еще выше они снова появляются, и там от них отходят в стороны первые горизонтальные ветви, лишенные листьев, но отягощенные растениями-эпифитами — орхидеями и ананасообразными. Взгляд почти не достигает того места, где эта вселенная смыкается обширными кронами, то зелеными, то лишенными листьев, но в этом случае покрытыми цветами — белыми, желтыми, оранжевыми, пурпурными или сиреневыми.

Этим воздушным верхним ярусам соответствуют другие, нижние, расположенные прямо под ногами путника. Сперва кажется, будто идешь по земле, погребенной под пружинящим переплетением корней, побегов, островков травы и мхов, но когда нога не находит твердой опоры и ты рискуешь упасть в глубокие ямы, понимаешь, что до почвы еще далеко. А присутствие Лусинды еще больше осложняет продвижение.

Лусинда — это маленькая обезьянка вида Lagothryx (Шерстистая, или мохнатая обезьяна Гумбольдта), с цепким хвостом, сиреневой кожей и мехом, похожим на беличий. Обычно этих обезьянок называют барригудо (Буквально «пузатый») из-за характерного для них большого живота.

Я получил Лусинду совсем крошечной от одной женщины нам-биквара, которая кормила ее изо рта и носила на голове, чтобы волосы заменяли зверьку шкуру матери (ведь обезьяны носят своих малышей на спине). Теперь ее кормили не изо рта, а из бутылочки со сгущенным молоком и из рожка с виски. Крепкий напиток валил бедное животное в сон, но зато это обеспечило мне ночной покой. Днем же Лусинда соглашалась пойти лишь на один компромисс: отказаться от моих волос в пользу левого сапога, на котором висела с утра до вечера, вцепившись в него всеми четырьмя лапами. Однако это было возможным, когда я передвигался верхом или в лодке. Теперь же я шел пешком, и Лусинде приходилось плохо: прикосновение каждой колючки, каждой низкой ветки, каждая рытвина вызывали у нее пронзительные крики. Все усилия заставить обезьянку пересесть мне на руку, на плечо, посадить даже в волосы оказались тщетными. Ей был необходим левый сапог — единственная, по ее мнению, защита и безопасное место в этом лесу, где она родилась и жила. Однако нескольких месяцев, проведенных Лусиндой с человеком, оказалось достаточным, чтобы сделать ее столь же чуждой лесу, как если бы она выросла среди благ цивилизации. И вот так, хромая на левую ногу, под непрестанные, раздирающие уши вопли Лусинды я шел, стараясь не терять из виду спину Абайтары.

Наш проводник продвигался в зеленых сумерках скорым коротким шагом. Когда он обходил большие деревья, на какой-то момент казалось, что он исчез. Ударами ножа Абайтара прокладывал путь сквозь кустарники и лианы, отклоняясь то вправо, то влево от непонятного нам маршрута, который тем не менее вел нас вперед.

При таком ограниченном составе, учитывая, что каждый из нас помимо оружия нес гамак, противомоскитную сетку и одеяло, и речи не могло идти о том, чтобы взять с собой какое-то продовольствие, кроме небольшого запаса сушеного мяса и фариньидагва (в буквальном переводе — водяной муки). Ее готовят из вымоченного в реке маниока, который, сбраживаясь, затвердевает кусками, напоминающими гальку. Если их хорошенько размочить, они приобретают вкус коровьего масла. Остальной пищей нам должны были служить токари — кастанейру, или бразильские орехи, в изобилии растущие в этих местах. Когда плод этих деревьев («еж») срывается с ветки, растущей на большой высоте (двадцать— тридцать метров), он может убить человека. Его разбивают, зажав между коленями, ударом большого ножа. Этот «еж», содержащий тридцать — сорок больших треугольных орехов с молочно-голубоватой мякотью, может прокормить нескольких человек.

Скудный ужин из нескольких зажаренных кусков сушеного мяса дополняли дары леса: орехи токари, плоды дикого какао с белой, кислой и как бы шипучей мякотью, ягоды с дерева апама, плоды и зерна лесного кажу.

Всю ночь дождь стучал по навесам из пальмовых листьев, прикрывающим гамаки. Лес, хранящий молчание в течение всего дня, на заре огласился криками обезьян и попугаев.

Выходим в путь до зари. Сначала мы пересекаем лагейрос — почти оголенные пространства, где материнская порода плато выходит на поверхность в виде плит; затем там, где породы перекрываются слоем аллювиальной почвы, идем через заросли высокой копьевидной травы сапезаль, а через два часа углубляемся в лес.

Каждый старался не терять из виду спину идущего впереди, зная, что стоит отклониться на несколько метров — и потеряешь ориентир, никем не будешь услышан. Ибо одна из самых поразительных особенностей леса состоит в том, что он представляет собой более плотную, нежели воздух, среду: свет, проникая сюда, окрашивается в зеленый цвет и слабеет, а звуки голосов глохнут. Необыкновенная, царящая здесь тишина (возможно, результат таких условий) призвала бы к молчанию и путника, если бы его к этому уже не понуждало пристальное внимание к дороге. Физическая усталость вызывает тяжелое чувство подавленности.

Время от времени наш проводник наклонялся к невидимой тропе, поднимал какой-то листок и показывал под ним копьевидный кусок бамбука, воткнутый наискосок в землю, для того чтобы вражеская нога напоролась на него. Эти устройства тупи-кавахиб называют «мин» и защищают с их помощью подступы к деревне; в прежние времена мин делали больших размеров.

Путь проходил в кошмарной обстановке, от него сохранилось мало воспоминаний. Раненый стонал всю дорогу, но шагал так быстро, что нам не удавалось его догнать. Он шел во главе нашего отряда, даже впереди проводника, не испытывая ни малейшего колебания в выборе маршрута. Ночью его удалось заставить спать с помощью снотворного. К счастью, у него не было никакой привычки к лекарствам и снотворное подействовало очень быстро.

Во второй половине следующего дня мы добрались до лагеря. Осмотрев руку раненого, мы обнаружили на ней кучу червей, которые причиняли ему невыносимые страдания. Но когда три дня спустя он был передан заботам врача, тот сделал заключение, что черви, поедая разлагавшиеся ткани, спасли его от гангрены. Надобность в ампутации отпала. Длиннейший ряд хирургических операций, длившихся больше месяца, при которых Веллар использовал свою ловкость вивисектора и энтомолога, вернули Эмидио руку. Прибыв в Мадейру в декабре, я отправил еще не поправившегося парня в Куябу на самолете, чтобы сберечь его силы.


Возврат к списку



Пишите нам:
aerogeol@yandex.ru, cess@aerogeologia.ru